Skip to main content

Метка: Революция

«Мы сами убивали себя. Непонятно, зачем»

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Журналист Юрий Сапрыкин рассказал «Платформе» о том, как эклектичность государственного подхода к революции 1917 года отражается на восприятии российским обществом своего прошлого и настоящего.

Как государство отработало столетие революции как информационный повод?

Юрий Сапрыкин

Государство очень специально старалось не давать оценки революции, и это признак не его незрелости, а эклектичности его идеологии. В ней революция — это момент основания Советского государства, с которым связано все хорошее: гимн, победа над фашизмом, полет в космос, ядерный щит, великие достижения и все на свете. Сказать, что революция здесь ни при чем, было бы нечестно. С другой стороны, это восстание, то, чего нынешняя власть уже на уровне терминологии не то чтобы боится, но крайне не одобряет. Объяснить людям, чем революция 1917 года отличалась от тех, которые происходят сейчас и которые власть крайне осуждает, было бы довольно сложно. Поэтому приходится отмечать это событие, ничего о нем не говоря по сути. Пожалуй, первое внятное высказывание — это выступление Володина в конце октября, в котором он интерпретировал революцию с крайне консервативных позиций.

Эта эклектичность возникла не случайно, она государству зачем-то нужна. Отказаться от советского опыта, символики, способа управления обществом через ностальгию по советскому государство не может. Не может оно отказаться и от консервативной охранительной идеологии, воспевающей стабильность и отрицающей право самостоятельных общественных сил даже на критику, не говоря уже о восстании. Поэтому приходится сидеть меж двух стульев.

Почему сейчас так сложно понять – что в 1917 году вообще произошло? Почему спектр оценок так широк: от «солнечного удара» Никиты Михалкова до «надрыва общества» Андрея Зубова?

Потому что очень много интерпретаций революции было всегда, с самого начала. Это самое противоречивое событие за всю историю нашего общества. Нам казалось, что несколько десятилетий назад была единодушная интерпретация – потому что советская власть, советская идеология нам эту интерпретацию навязала. На самом деле, ее не было и тогда. Если воспринимать русское общество не только как людей, живших в Советском Союзе и подвергшихся этой идеологической обработке, но включать и эмиграцию, где укоренились традиции инакомыслия, мы увидим, что даже в 1970-е годы о революции говорили по-разному. Мы – наследники этих интерпретаций. Как только мы начинаем об этом задумываться, нам в готовом виде предлагается полный набор: от того, что говорит о революции Анпилов, до версий Солженицына или того же Зубова. Пожалуйста, выбирайте!

Есть популярные тесты политических координат. Вы отвечаете на вопросы, а алгоритм ставит точечку в какое-то поле политического спектра. Так и отношение к революции зависит от ответов на очень многие вопросы, начиная от того, было ли это восстание заложено в историческую матрицу, предопределено, или оно было результатом воздействия неких внешних сил. Отвечает ли советская власть национальному духу, или оно ему полностью противоречит? Оправданны ли чем-либо невинные жертвы в пользу высоких исторических целей, или нет? И окажется, что вариантов расстановки точек на этом поле политических предпочтений даже не десятки, а сотни. И договориться по этому поводу действительно невозможно – не знаю, что должно произойти, чтобы это случилось. Может быть, Путин должен выйти, грохнуть кулаком и провозгласить: «Революция – это плохо». И все равно это никого ни в чем не убедит, все равно это останется поле для дискуссий и политических интерпретаций.

Получается, что разговор о революции – это разговор о будущем России?

О желаемом будущем. Отношение к революции очень сильно зависит от отношения к сегодняшнему дню. Это зеркало, в котором мы видим ту же картину, которую мы представляем, говоря о России сегодня. В недавно вышедшей книжке о революции Михаила Зыгаря «Империя должна умереть», буквально каждое описываемое событие снабжено сноской и к каждому событию подводится параллель из нынешней реальности. То, как Николай относился к идее созыва всенародного представительства и введению конституции, и то, что ему нашептывали царедворцы, – все это рифмуется с нынешней практикой администрацией президента. Радикальные силы вели себя похоже, и так далее.

Что в современной России от России дореволюционной, а что от советской?

Сначала нужно разобраться, а что в России советской осталось от России дореволюционной? Мне кажется, это тоже важный вопрос. Советское время – это в некотором смысле продолжение, или резкий крен и разворот? Когда мы смотрим на лозунги, на положение тех или иных классов и сословий, нам кажется, что все стало совсем по-другому. Но когда мы смотрим на практику управления, отношения власти и народа, отношение России к окружающему миру, к Западу, то вдруг начинает казаться, что, может быть, не сразу, не с 1917 года, но со сталинского правления, проступают очень похожие черты. Склонность управлять страной как единоличным хозяйством, как своей собственностью, неуважение к праву и сомнительный статус собственности, любовь к сильной власти и презрение к любой власти, как только она становится чуть менее сильна, — все эти черты достались нам не от советской, а от гораздо более далекой России.

Нам сегодняшним от дореволюционной России досталась культура, которую мы не до конца понимаем и плохо чувствуем, нам непонятно, почему такие звуки написаны в этих симфониях и операх. А от советской – устройство общества в целом: вертикаль власти, роль тайной полиции, привилегии и собственность, раздаваемые союзникам власти, принцип кнута и пряника, с помощью которого государство управляет интеллигенцией. За вычетом массовых репрессий и государственной собственности, наверное, очень многое осталось прежним. Хотя это, конечно, это очень важный вычет.

Можно ли как-то связать эти периоду в общие линии, условно говоря, сделать скамью из этих двух стульев?

Чтобы связать современную, советскую и старую России одну линию, нужно совершить очень сильный логический кульбит. Грубо говоря, вычеркнуть из истории Ленина, оставив Сталина.

Одно время Россия пыталась переодеться и сделать апгрейд своему имперскому мундиру. Этот момент с переодеванием лучше забыть, с точки зрения сегодняшней власти вообще переодеваться не надо.

Поэтому нынешняя официальная идеология пытается как-то всех объединить на некоторой воображаемой общей платформе. Сергий Радонежский – это хорошо, и Сталин – это хорошо, потому что они были за сильное государство. На самом деле, они были за очень разные вещи, но их отношение к власти нынешнее государство вполне устраивает.

Но ведь и Сталин начал возрождать старые идеалы, что не слишком вязалось с революцией.

Александр Невский и все остальное было уже накануне и в начале войны. На самом деле, было ж страшно – за что люди будут сражаться? За коммунизм? За колхозы? За Сталина? Будут ли? А за Александра Невского, за Россию – будут. Конечно, фильм Эйзенштейна был снят исключительно ради того, чтобы поднять патриотические чувства и вдохновить всех на борьбу словами, вложенными в уста Александра Невского. Была активирована национально-имперская идеологическая составляющая. Нынешнее государство второго путинского срока с ней тоже активно работает. Этот мундир ему не жмет, прижился, воспринимается как привычный, органичный. Да, здесь есть прямая преемственность, но с не дореволюционной, а со сталинской Россией. В первом случае это трагедия, во втором фарс, но вообще это все про одно и то же.

Как эта эклектика влияет на общество? Не расшатывают ли она мозги населения?

Наверное, расшатывает, но не в большей степени, чем массовая уверенность в том, что Ленин – это великий вождь революции, а коммунистическая партия ведет нас верным курсом к светлому будущему. К сожалению, нам нечем похвастаться в последние 100 лет в области государственной идеологии – нельзя сказать, что она раньше была правильная, а теперь стала неправильная. Она сводилась к штампам, объектам поклонения, наклейкам на заднем стекле автомобиля, которые позволяли власти компенсировать людям разные жизненные неудобства через национальную гордость и прочие светлые чувства. Естественно, чтобы управлять ими.

Как российское общество должно относиться к революции?

Если взвешивать это все на весах объективности, то, наверное, правда лучше, чем ложь. Нам всем помогло бы коллективное признание взаимной вины. Должен однажды прозвучать вопрос: «Дорогие друзья, мы тут за последние 100 лет переубивали несколько десятков миллионов собственных сограждан – мы вообще понимаем, зачем это было? Что нужно сделать, чтобы это не повторилось? Чувствуем ли мы какую-то общую вину за это? Даже не за то, что мы сделали с сопредельными странами, насадив там коммунистические режимы, – а за судьбу собственного народа, наших предков, родителей?» Я очень надеюсь, что когда-нибудь мы к этому придем. И я очень не хочу, чтобы в этом разговоре снова начинался поиск виноватых и жертв, мол, давайте мы осудим внуков палачей и повинимся перед внуками жертв. Это очень популярный сейчас разговор. Я считаю, что мы все внуки и тех, и других.

За 100 лет все так переплелось… Я одновременно чувствую собственную наследственную вину за то, что произошло. Тот факт, что мои предки выжили, не были расстреляны и не отправились в ГУЛАГ, заставляет предполагать, что они были какими-то выгодоприобретателями от этого режима. С другой стороны, я чувствую себя наследником жертв, потому что советская власть творила с ними страшные вещи (не дай бог никому), несмотря на то, что ГУЛАГа они миновали.

В идеале общество должно прийти одновременно и к коллективному покаянию, и к ощущению страшной вещи, которую мы сами с собой сделали. Не специально нанятые инородцы, германские агенты, евреи, свалившиеся с неба чекисты и кгбэшники. Мы сами убивали себя. Непонятно, зачем.

Страна весь год отмечала отречение Николая II

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Станислав Наумов, президент Российской ассоциации по связям с общественностью (РАСО) рассказал «Платформе» о символическом смысле столетия революции.

— Что нужно сделать в столетний юбилей революции?

Станислав Наумов

— Первый пост, который я в этом году опубликовал в «Фейсбуке», был о том, что единственное, что точно надо сделать в связи со столетием революции, это захоронить Ленина. Я написал об этом как о программе действий для власти. Это необходимое символическое действие — предать земле тело вождя революции и тем самым замкнуть исторический цикл. Я написал об этом как о программе действия для власти. Этого не случилось. Наша власть решила не давать никому, в том числе себе, права использовать этот хороший политический капитал, что отчасти радует. Не случилось никакой истории, как в 1987 году, когда Михаил Сергеевич Горбачев с подачи Александра Николаевича Яковлева развернул тему продолжения революции для «бесповоротного утверждения ленинского идеала социализма». Видимо, это значит, что у нас нет особой потребности в заимствовании чужого политического капитала, а также и то, что капитал революции на самом деле чужой.

— Для кого символический капитал революции чужой?

— Для Кремля, для членов политбюро 2.0. В течение предыдущих 100 лет идеологи правящей группы использовали символы октября для обоснования сакрального смысла своих текущих и грядущих деяний. Редко когда приверженность декларируемым идеалам всемирного добра не оборачивалась трагедией в жизни миллионов людей. Слава богу, сейчас подобный прием оказался идеологам политбюро уже 2.0 по каким-то причинам чужд. Это вселяет надежду, что следующие шесть лет у нас не будет причин искать объяснения происходящему в контрреволюционном термидоре — вопреки наблюдениям Ханны Арендт, заметившей, что большевики просто исполняли как спектакль все, что произошло во время Великой французской революции.

— Как в условиях пассивности власти революцию вспоминает страна?

— Страна, общественность по наитию весь год очень активно отмечали не столетие прихода к власти партии большевиков, а столетие отречения Николая II от престола, и продолжает до сих пор этим заниматься. История с «Матильдой» это и есть такой неожиданный способ общественности отметить столетие отречения Николая. И если перезахоронения Ленина так и не случилось, но зато фактически произошло перезахоронение Николая II. Почти буквально — идут дискуссии о некоторых анатомических особенностях последнего императора.

Похоже, что мы столетие Октября отметили 21 августа 1991 года. Век, отпущенный коммунизму как проекту, досрочно зафиксировали указом Ельцина о приостановке деятельности КПСС.

— Почему вместо Ленина похоронили Николая II?

— Тренд современной доминирующей идеологии не столько идеология большого проекта, с этим бы пришлось бы обращаться к Ленину, Троцкому, Бухарину и так далее — ко всему расстрелянному «Политбюро 1.0». Это, скорее, история не начала, а завершения. Хайп по поводу «Матильды» — это попытка увидеть начала конца.

«Прощание с Николаем» релевантно некоему мироощущению по поводу нового шестилетнего политического цикла. История с Николаем II это история и с Николаем I. На символическом уровне период Николая I тоже перекликается с текущим политическим циклом. Никто не мог понять: все началось с либерального путча, борьбы за Конституцию, а закончилось проигранной Крымской войной. В общем, очень много параллелей, почему Николай, а не Ленин.

— Возможно, потому что «Ленин» — символ начала, а «Николай» — завершения. Ведь и Ленин до прихода к власти использовал псевдоним Николай.

— Это символическое завершение некоторой современной политической эпохи. Первый раз ее попытались завершить в 1991 году. А потом на 25 лет отложили. И в силу того, что отложили, уже никому не интересна история с тем грандиозным левацким переворотом. Все это выгорело в 1970–1980-х. Никто это столетие уже не собирается воспринимать.

Контрреволюционеров в современном обществе больше

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Главный редактор журнала «Историк» Владимир Рудаков рассказал в интервью «Платформе» о том, раскалывает ли революция российское общество.

Что революция сегодня значит для российского общества? Не в смысле причинно-следственной связи, а как событие, смысловой узел, который разделяет людей по отношению к себе?

Владимир Рудаков

По поводу революции 1917 года в обществе мнения делятся примерно пополам. Половина из тех, кто понимает, что это такое, говорят, что это была катастрофа, и дальше следует понятная аргументация. Другая половина убеждена, что это было начало рывка в новую эпоху, которая дала людям большие возможностей, запустила социальные лифты, стала источником экономического подъема. Кто прав – трудно сказать, потому что люди оценивают разные вещи. Те, кто говорят, что революция – это позитивное явление в нашей истории, имеют в виду не сами события октября 1917 года, а восторгаются советским проектом, который последовал за революцией. Для них значимы достижения Советского Союза в экономической и социальной сферах, победа в войне, полет в космос и так далее. Для тех, кто осуждает революцию, первостепенное значение имеет государственный переворот, развязанная практически сразу же гражданская война, огромные жертвы, террор, насилие и все остальное. Означает ли это, что у нас в стране половина революционеров, а половина контрреволюционеров? Я думаю, что нет. Контрреволюционеров в современном обществе гораздо больше хотя бы потому, что на вопрос, нужна ли революция России сегодня, в 2017 году, 92% отвечают, что не нужна. По данным ВЦИОМ, в 2012 году, всего пять лет назад, так считали 78%. Теперь, видимо, под впечатлением от событий, которые происходили в эти 5 лет в некоторых странах, я имею в виду не только Украину, но и Сирию, люди делают вывод, что это не тот путь, который нас должен привлекать.

В чем сущностное различие монархии начала XX века и нынешней системы?

Я считаю, что различий гораздо больше, чем сходств. Главное различие заключается в происхождении власти. Как бы мы ни относились к процедуре современных выборов, все равно власть в России, так или иначе, принадлежит народу, который эту власть делегирует тем или иным органам власти. К этому можно относиться иронично, но это в конечном счете так. Даже те люди, которые говорят о манипулировании общественным мнением, в конечном счете признают, что власть зависит от этого мнения и вынуждена что-то с ним делать, как-то на него влиять, чтобы добиться результата на выборах. Монархия существенно меньше зависела от мнения населения, она исходит из того, что монарх – это помазанник Божий, в лучшем случае монарх чувствует себя зависимым от узкого круга элиты, как правило, наследственной, а не сформированной. Да и сама монархия в российском дореволюционном варианте подразумевала наследственную передачу власти, и это во многом создавало те проблемы, которые в конечном счете ее погубили. Династическая проблема возникла не в 1917 году, а значительно раньше. Николаю фактически некому было передавать власть. Больной наследник, младший брат Михаил, который по законам того времени мог занять престол сам, но не мог передать его своим потомкам, поскольку его брак не соответствовал тем стандартам, которые позволяли передавать власть. Поэтому, мне кажется, отличий больше.

Сходство, пожалуй, только одно. В России всегда ценится и имеет значение власть одного человека, который аккумулирует в себе представление большинства общества о том, что есть единый источник власти. Поэтому большевики воспроизвели «монархическую» форму правления. Вначале они выступали с демократическими лозунгами, но при Сталине образовалась моноцентричная власть. И дальнейшие события показали, что, как только у нас возникают разные и при этом равновеликие источники власти, добром это не заканчивается. Вспомним события сентября 1993 года, там был личностный конфликт Ельцина и Хасбулатова, там был некий шок элиты от проводимых радикальных реформ. Но главное, на мой взгляд, заключалось в том, что власть президента и власть Верховного Совета пытались между собой выяснить, кто из них больше для «матери-истории» ценен. В итоге два товарища, два соратника поругались настолько, что чуть было не спровоцировали гражданскую войну. Во многом повторилась ситуация XVII века, когда при Алексее Михайловиче пытались выяснять, кто «круче» — священство или царство?

Сколько в современной России от России старой и России советской?

Сложно сказать. Я считаю, что в современной России много чего перемешано – и дореволюционного, и постреволюционного. Давайте на сложный вопрос попробуем ответить просто. От советской эпохи у нас осталась, прежде всего, инфраструктура и ядерный щит – главное, что давало стране возможность существовать после 1991 года. И не просто существовать, а существовать достойно, в том числе позиционироваться на международной арене. Если бы ядерного щита, который был создан в советские годы, не было, думаю, что статус России как мировой державы в 1990-е годы упал бы так низко, что может, России уже и не было бы как целостного государства. То же самое касается инфраструктуры – понятно, о чем идет речь. От Советского Союза у многих людей осталось представление как о справедливой эпохе, которая людям много чего дала.

Что касается дореволюционной эпохи, остались какие-то иррациональные вещи. Они не столько остались, сколько вернулись к нам в конце 1980—1990-х годов. Это связано с религиозными ценностями. Возвращение влияния церкви начинается с празднования 1000-летия Крещения Руси, то есть с конца советской эпохи. Это связано с представлением о России, которую мы потеряли, — как назывался фильм Говорухина. Некоторая часть населения полагает, что дореволюционная Россия развивалась правильно, а после 1917 года пошла куда-то не в ту сторону. Точно также когда-то оценивали петровские преобразования. Славянофилы полагали, что при Петре I был нарушен традиционный путь развития, а западники считали, что только с Петра все и началось. Так что, много всего намешано, поэтому и отношение к этому периоду разное. И аналогия с петровскими реформами, которые тоже повлекли очень радикальные изменения, показывает, что это отношение не может быть однозначным в любую эпоху.

Вы сказали, что Советский Союз воспринимается как справедливое государство. Является ли справедливость сейчас базовой ценностью национальной ментальности?

Думаю, что да. Идея справедливости в широком смысле слова – не только социальной, но и политической, и иной – это идея общегуманитарная, не только нам свойственная. Но мы действительно к справедливости относимся очень трепетно. Понятно, почему. Есть представление о том, что справедливо, а что несправедливо. И когда несправедливость касается кого-то из нас, мы очень ярко реагируем. То же самое касается и общества в целом, оно тоже на это реагирует очень экзальтированно.

А насколько тяга к справедливости будет влиять в перспективе на политическую повестку?

Я думаю, что уже сейчас влияет очень активно. С другой стороны, нужно понимать, что представления о справедливости не всегда тождественны собственно справедливости. В принципе, мир может устроен более-менее справедливо, но части общества может казаться, что он не справедлив. И обратное тоже возможно. Мир может быть несправедлив, но люди будут удовлетворены тем, как он устроен, и особо его в несправедливости упрекать не будут. Это вещи достаточно подвижные, но тем не менее значимые для общества. И их становится все больше и больше. Информационный мир наваливает на нас все больше проблем, чужих проблем, когда, например, вы читаете Фейсбук, телеграм-каналы, смотрите телевизор. И вы вдруг узнаете о проблемах, о которых и не думали, пропускаете их через себя и тоже оказываетесь задействованы «в борьбе за это». Конечно, это будет иметь значение. Как сказал президент, мир не становится проще, – он становится сложнее и жестче. Поэтому потребность в справедливости будет расти.

Как революция 1917 года влияет на бренд России сейчас?

Трудно говорить за всю заграницу, насколько я понимаю, для существенной части людей за рубежом революция 1917 года – это один из феноменов, который мир получил благодаря России. Это феномен, который преподнес миру разные уроки. Какие-то страны пошли путем Советского Союза, какие-то, наоборот, отвергали советский опыт и делали все, чтобы его не повторить. В любом случае, революция очень сильно повлияла на мир, и на Европу, и на Азию, и на Латинскую Америку. Много последователей «красного проекта» было по всему миру в разных изводах: и сталинском, и ленинском, и троцкистском. Последствия советского проекта тоже связывают с этой датой. Победа в войне – тоже очень важный вклад Советского Союза в достижение человечества в XX веке. Он тоже переносится на этот образ. Это не рядовая, не проходная дата для мирового сообщества.

Столетие революции: проигравшие и выигравшие

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Столетний юбилей «Великого Октября» актуализирует вопрос о смысле революции в судьбе России и возможном будущем страны. Однако эти вопросы были вытеснены на периферию, вероятно по причине неготовности государственной идеологической системы к работе над ними. Нынешний аппарат принципиально технократичен, это приводит к повышению эффективности на отдельных отрезках работы, но не создает красивых моментов в игре смыслов. Пространство идей выглядит брошенным. «Платформа» и Avelamedia при поддержке РАСО постарались восполнить лакуны, вызванные игнорированием столетия революции.

Выигравшие:

Администрация президента, идеологический блок

+ + + + +

 Уход от общественной дискуссии с потенциалом усиления левой идеологии и требованием определенности по ряду сложных вопросов
Конкурирующие с левыми силами политические движения

+ + + + +

 Юбилей не был использован оппонентами для усиления общественных позиций
Владимир Ленин и другие деятели большевистского движения

+ + + + +

 Происходит постепенная нейтрализация образа с перспективой неожиданного всплеска моды на революцию среди молодежи. Смещение негативного спектра в сторону Сталина. Ленин рассматривается сегодня только в контексте перезахоронения

Проигравшие:

Левый фланг политических движений

— — — — —

 Провал шанса использовать юбилей для активной политической волны. Отслоение от исторической основы –10
Администрация президента, идеологический блок

— — — — —

 Возможность использовать дискуссию для усиления контроля в идеологическом пространстве и создания ряда красивых игровых моментов
Министерство культуры, Федеральное агентство по туризму, МИД

— — — — —

 Возможность использовать юбилей для серии мероприятий за рубежом, нацеленных на усложнение и развитие национального бренда РФ. Расширение туристического потока из КНР и других стран. Активизация арт-среды

* * *

Индекс Путина

Avelamedia совместно с «Платформой» проводит еженедельную оценку спикеров по основным информационным поводам. Индекс определяется из расчета соотношения упоминаемости в СМИ ключевых спикеров недели к упоминаемости президента России Владимира Путина.

Октябрьская революция П-Индекс = 10,24%
Ленин (Ульянов) П-Индекс = 7,19%
Николай II П-Индекс = 5,89%
Троцкий (Бронштейн) П-Индекс = 4,17%
Матильда Кшесинская П-Индекс = 3,65%

* * *

Почему не отмечаем

От празднования столетия революции российская власть фактически самоустранилась. Представители государства скупо комментируют тему, и, как правило, с консервативных позиций. Причина такого поведения в том, что революция, попав в официальный дискурс, распадается в нем на два компонента: славное советское прошлое, которое стало ее итогом; политическое потрясение, которым она была по форме. Публичное признание того, что результатом политической нестабильности может быть что-то хорошее, противоречит идеологическим установкам власти. Поэтому у нее возникает стремление «задушить» празднование революции.

— Государство очень специально старалось не давать оценки революции, и это признак не его незрелости, а эклектичности его идеологии. В ней революция — это момент основания Советского государства, с которым связано все хорошее: гимн, победа над фашизмом, полет в космос, великие достижения, ядерный щит и все на свете. Сказать, что революция здесь ни при чем, было бы нечестно. С другой стороны, это восстание, то, чего нынешняя власть уже на уровне терминологии не то чтобы боится, но крайне не одобряет. Объяснить людям, чем революция 1917 года отличалась от тех, которые происходят сейчас и которые власть крайне осуждает, было бы довольно сложно. Поэтому приходится отмечать это событие, ничего о нем не говоря по сути. Пожалуй, первое внятное высказывание — это выступление Володина в конце октября, в котором он интерпретировал революцию с крайне консервативных позиций. (Юрий Сапрыкин, журналист)

— Все, что говорится о революции широко цитируемыми «публичными людьми», можно не замечать. Они не слышат токов революции, ее дыхания, энергетики. Революция до сих пор таинственна и опасна, и важнее слов то, что умалчивается о ней. Память о революции хранит народ, и это памятование безмолвно. (Виталий Седнев, социолог)

Интересно, что подобная позиция нашла своеобразную поддержку у некоторых экспертов левого толка.

— Юбилей революции лучше всего отмечать революцией, каждому поколению — по революции. Все отмечание фигня. Новые изменения в мире требуют новых подходов, новых других вспышек. Не обязательно смотреть как на эталон на ту революцию. Здорово, удалась, прекрасно, но что дальше-то? Мир должен идти, пожары должны возникать, здесь и там. (Эдуард Лимонов, писатель)

Операция по информационному игнорированию революции прошла успешно, и ее можно назвать в некоторой степени победой власти. Весьма красноречиво об этом говорит рассчитанный аналитиками Avelamedia «индекс Путина» основных деятелей революции. Он оказался на уровне второстепенных политиков сегодняшнего дня. Внутренним обоснованием для юбилейного молчания власти выступает страх раскола общества, вызванный тем, что различные группы населения по-разному воспринимают события 1917 года.

— Прежде всего надо рассматривать революцию как некоторый фактор, который разделяет наше общество по вопросу, выражала ли Октябрьская революция волю большинства народа, волю большинства населения, проживавшего на территории Российской Империи. И по этому вопросу наше общество делится на две примерно равные части. 45% считают, что это так, несогласных с таким определением — 43%. До сих пор у нас ни одна из сторон не может переубедить другую и взять верх — победило ли в Октябре 1917-го большинство или меньшинство? (Степан Львов, руководитель департамента исследований ВЦИОМ)

Раздел проходит на уровне тех ценностей, которых придерживается тот или иной слой населения. Между тем отмечается, что характер отношения российского общества к революции меняется. Юбилей мог стать поводом для выработки объективного отношения к тем событиям и примирения в обществе. Но не стал.

— Я думаю, что сегодня это уже некоторый миф, смысл которого очень сильно зависит от базовых ценностей тех или иных слоев и конкретных людей. Для одних это миф, склеенный советским прошлым, и тогда это одни оценки. Для других это миф, склеенный ценностями либерализма, и тогда это диаметрально противоположные оценки. А для третьих это уже воспоминания об октябрятском, пионерском иногда комсомольском прошлом, и за этим уже не остается практически никаких смыслов. Людей, для которых революция является предметом серьезных размышлений и анализа, быть может, десятая процента населения страны. (Иосиф Дискин, председатель Комиссии по гармонизации межнациональных и межрелигиозных отношений ОП РФ)

— Те, кто говорит, что революция это позитивное явление в нашей истории, имеют в виду не сами события Октября 1917 года, а восторгаются советским проектом, который последовал за революцией. Для них значимы достижения Советского Союза в экономической сфере, социальной сфере, победа в войне, полет в космос и так далее. Для тех, кто осуждает революцию, первостепенное значение имеет государственный переворот, развязанная практически сразу же гражданская война, огромные жертвы, террор, насилие и все остальное. (Владимир Рудаков, главный редактор журнала «Историк»)

Празднование юбилея могло способствовать интеграции событий в единый коллективный опыт. Но Россия продолжает существовать вне единого исторического континуума. Столетний юбилей революции вскрыл феномен распада истории. Прошлое России XIX, XX и XXI веков распадается на эпохальные периоды, не интегрированные друг с другом.

— Да, у нас теперь буржуазная страна, но эта буржуазная страна могла бы отметить это событие достаточно широко и интересно. Однако так вышло, что в силу определенных особенностей сегодняшнего менталитета, может быть, не только власти, но и народа самого, у нас с этим дело обстоит не очень хорошо. Вы помните, как у нас отмечалось 200-летие победы в Отечественной войне 1812 года? Я не помню. Возможно, на Бородинском поле кто-то в кивере пробежал и из ружья выстрелил. Сейчас прошлого России не существует. С одной стороны, вокруг столько разговоров о прошлом, но как-то неправильно и неэффективно используется. Нет необходимости это прошлое включать в настоящее в виде какого-то серьезного действа. То же самое и революция — никому ничего по большому счету не интересно. Только сериал «Троцкий» с элементами порно вышел, и это всех устраивает. (Андрей Фефелов, главный редактор портала «Завтра.Ру»)

Попытка позиционировать нынешнюю Россию в качестве наследницы традиций и Советского Союза, и России Романовых не будет успешной без публичного осмысления всех исторических событий.

— Самое неправильное — праздновать только лишь Великую Октябрьскую революцию. И если мы общество, которое понимает свою историю, то надо разворачивать полноценный анализ и реконструкцию событий 1917 года, которые привели сначала к падению монархии, потом к тем или иным развязкам внутри этого цикла работы разных составов Временного правительства, потом затрагивать переворот 25–26 октября и вплоть до выборов Учредительного собрания и его разгона. Кстати, точно так же можно было бы отмечать столетие проведение выборов в Учредительное собрание. И вплоть до Гражданской войны, которая началась в 1918 году. И вообще ничто не мешает при правильном разборе восстановить все эти вехи спустя 100 лет и сказать, что это не два разных события (Станислав Наумов, президент РАСО)

* * *

Революция и память о старой России

СССР и породившая его революция — известные на весь мир бренды. Эффективное использование достижений прошлых лет через их освоение и интеграцию в современную культуру — нормальный исторический путь развития любой страны. Столетний юбилей мог бы стать поводом разобраться в отношении проекции современной России на два исторических отрезка: дореволюционной и советской России. Кто мы сейчас: продолжатели романовской эпохи, наследники СССР или некое уже третье звено? В каждом отрезке есть свои особенности, которые так или иначе формируют характер отношений к соседям, внутреннюю политику, управленческие технологии, уровень амбиций.

В какой-то степени и СССР унаследовал традиции романовской России.

— Когда мы смотрим на лозунги, на положение тех или иных классов и сословий, то нам кажется, что все стало совсем по-другому. Но когда мы смотрим на практику управления, отношения власти и народа, отношение России к окружающему миру, к Западу, то вдруг начинает казаться, что, может быть не сразу, не с 1917 года, но со Сталинского правления, угадываются очень похожие черты. Я бы назвал склонность управлять страной как единоличным хозяйством, как своей собственностью, неуважение к праву и сомнительный статус собственности, любовь к сильной власти и презрение к любой власти, как только она становится чуть менее сильна,— все эти черты достались нам не от советской, а от гораздо более далекой России. (Юрий Сапрыкин, журналист)

— В России всегда ценится и важна и имеет значение власть одного человека, который аккумулирует в себе представление большинства общества о том, что есть единый источник власти. Поэтому большевики воспроизвели «монархическую» форму правления. Вначале они выступали с демократическими лозунгами, но при Сталине образовалась моноцентричная власть. И дальнейшие события показали, что как только у нас возникают разные и при этом равновеликие источники власти, добром это не заканчивается. (Владимир Рудаков, главный редактор журнала «Историк»)

Что предоставляла собой Россия до революции? Это была передовая развивающаяся страна, снабжавшая хлебом весь остальной мир, или тюрьма народов c неграмотным обществом? Ее судьба была фатально предопределена или крушения можно было избежать? Эти вопросы актуальны и сегодня. Современная Россия сохранила двойственность России дореволюционной.

— Если посмотрим без пристрастия хотя бы на статистические данные, то мы увидим, что все эти явления существовали вместе: бурное промышленное развитие и экономический рост, и нерешенные старые вопросы — безземельность крестьян, рабочий и национальный вопросы. Вы помните, что исчезла в итоге не только Россия, но и произошел коллапс других — Германии, Австро-Венгрии, Османской империи. Мы видим, что объективные обстоятельства общемирового масштаба во многом сделали это развитие событий в 1917 году практически неизбежным. (Никита Аникин, ученый секретарь Музея современной истории России)

В России до 1917 года существовали и жестокость, насилие, ненависть и поиски внутренних врагов, с другой стороны, и освобождение энергии масс, новое искусство культура. Общественный потенциал, который нельзя не замечать. Но главное, что нам досталось от «старой» России,— русская культура.

— Если совсем огрублять, то от дореволюционной России нам досталась культура, которую мы не до конца понимаем и плохо чувствуем, нам непонятно, почему такие звуки написаны в этих симфониях и операх. А от советской — устройство общества в целом: вертикаль власти, роль тайной полиции, какие-то привилегии, какая-то собственность, которые раздаются союзникам этой власти, принцип кнута и пряника, с помощью которого государство управляет интеллигенцией. За вычетом массовых репрессий и государственной собственности, наверное, очень многое осталось прежним. Хотя это, конечно, очень важный вычет. (Юрий Сапрыкин, журналист)

Однако и революция 1917 года в современном общественном сознании это в первую очередь ее «культурный след».

— Революция означает трансцеденцию — нарушение границ мира, в том числе мира понятий. Откровением о революции является великий прорыв культуры начала ХХ века. Русский авангард точнее передает революцию, чем все научные труды, ей посвященные. (Виталий Седнев, социолог)

Мифология, заложенная в общественном сознании, перешла через эпохи правления Романовых, нашла свое выражение в советской России и перешла на современный уровень. Миф проходит единой связующей цепью через коллективные представления и позволяет прошлому найти свое выражение в будущем.

— От царской России остался очень значимый исторический миф. Историческое величие России и ее наследие прочно связаны с мифологией царского времени. На мой взгляд, Иван Грозный — это просто артефакт, а Петр I, Екатерина Великая, Петр Аркадьевич Столыпин, Александр II Освободитель, Кутузов, Багратион, Суворов — очень много для всех нас значат. Работают не полководцы, а мифы о них. И эта мифология составляет в значительной мере каркас наших представлений о прошлом, и эти представления в значительной мере опрокинуты в настоящее. Величие России в очень большой степени, и царской, и советской, это все-таки то, о чем говорил президент Путин: единая история России, единая история величия Россия. И она включает в себя и царский, и советский мифы. (Иосиф Дискин, председатель Комиссии по гармонизации межнациональных и межрелигиозных отношений ОП РФ)

Чем же была Октябрьская революция, если посмотреть на нее с позиций текущего момента? Необходимо понять ее причины и степень неизбежности. Сделать разбор, почему система в тот период не выдержала, какие предохранительные клапаны не сработали. Преодолеть восприятие революции как некоего заговора то ли немцев, то ли евреев, то ли каких-то политических аутсайдеров. Не научившись понимать механизмы таких явлений, страна рискует оказаться неготовой к возможным социальным катаклизмам, как не были к ним готовы в 1991 году.

— Для меня это революция четвертого сословия, первая в мире, успешная, за которой последовало возникновение социалистических государств. По значению она больше, чем Французская революция. (Эдуард Лимонов, писатель)

— Октябрьская революция была действительно революцией. Она изменила не только элиту, потому что элита обычно приспосабливается, переходит из одного качества в другое. Революция изменила социальный строй. Изменила уклад жизни, психологию — огромное количество фундаментальных изменений произошло. И в этом смысле это действительно была революция. Которая включала в себя и переворот. (Андрей Фефелов, главный редактор портала «Завтра.Ру»)

— Революция выступает водоразделом, но не является разделяющим моментом. Это некий переломный этап неизбежного и вполне органичного перехода от довольно-таки архаичной, по мнению многих, дореволюционной России. (Степан Львов, руководитель департамента исследований ВЦИОМ)

* * *

Революция и левое движение

С точки зрения будущего и революции возникает несколько направлений, требующих осмысления. Во-первых, это перспективы собственно левого движения в России и мире. Выразители левой идеи говорят о том, что на данный момент в России левое движение зашло в тупик.

— Левое движение в России, в мире тоже наверное, себя дискредитировало. Когда-то коммунизм был таким универсальным движением, которое было куда круче, чем любой ИГИЛ (запрещенная в России организация). Они были воинственны, смелы и безумны. Это было наднациональное движение, и в этом была его прелесть, но теперь этого нет. Оно потеряло свою универсальность, и это движение заглохло. Я думаю, они должны подвинуться, должно быть другое. (Эдуард Лимонов, писатель)

— Сейчас в России нет революционных сил. Переворот устроить хотят многие в силу разных причин. А революцию никто не провозглашает, не понимает, на каком материале она вообще может состояться и в чем суть этой революции. Но суть в том, что ее никто не готовит, ее никто не хочет. (Андрей Фефелов, главный редактор портала «Завтра.Ру»)

Одна из причин — усталость населения от глобальных потрясений, жива память о событиях конца 1980-х — начала 1990-х.

— Каких-то прямых подтверждений этому нет, но думаю, что сейчас сторонников революционных преобразований практически нет. Очень мало людей, которые желали бы новой революции. Думаю, что в 90-е годы доля таких людей могла быть больше. В силу неудовлетворенности текущим положением дел многие могли считать революционный вариант развития общества вполне приемлемым. Сейчас охранительную позицию занимают 92%. Такая часть россиян считает, что революцию допускать нельзя. (Степан Львов, руководитель департамента исследований ВЦИОМ)

В то же время эксперты подчеркивают, что в мире в целом наблюдается серьезная динамика в сторону активизации левой повестки, особенно среди молодежи.

— Левая идея получает новое дыхание. При этом не растет число сторонников радикальных идеологий типа большевизма, левых эсеров. Скорее, становится больше людей, разделяющих умеренно левые позиции. (Степан Львов, руководитель департамента исследований ВЦИОМ)

— Люди ничего не знают и не понимают о коммунизме и социализме. И они оценивают фигуры революционеров как положительные в европейской и мировой истории. Такие суждения попадают на волну левого поворота. Потому что не только в России пропасть между богатыми и бедными увеличивается, она увеличивается во всем мире. Такая волна периодически возникает в истории, она всегда вызывает социальную реакцию. (Виктор Аксючиц, философ)

* * *

Революция и будущее России

Возможна ли в России новая революция, назрели ли предпосылки к новым преобразованиям, будут ли это реальные революционные действия или кардинальные сдвиги в обществе произойдут без кровавых потрясений, что ждет мир после революционного взрыва? Вопрос о характере протекания революции связан с ее двоякой природой. С одной стороны, революция всегда объективна, разрушает старые формы и создает новые. С другой — она всегда субъективна и связана с желанием людей действовать здесь и сейчас.

— Это все одна тенденция, которую можно обозначить как левый поворот с его двумя звеньями: мировым объективным и субъективным. Пробольшевизация молодежи формирует искажение. И это искажение, как это уже было в русской истории, накладывается на объективный вызов и потребность в левом повороте, который не приведет к тем социальным завоеваниям, которые нужны реально. Напротив, может сорвать в пучину. (Виктор Аксючиц, философ)

Опрос экспертов выявил еще один сюжет — катастрофические изменения без революции.

— Скорее всего, революция произойдет, и роль сыграют новые технологии, которые пришли к нам незаметно, безобидно и очень поверхностно в первые десятилетия. Речь идет о цифровых компьютерных технологиях, которые можно назвать «цифровой экономикой». Здесь вопрос осознания по-настоящему глубинных изменений, которые ожидают общество, экономические системы, культуру в связи с этими технологиями. И эта неизбежная цифровая революция явится не по зову, она придет сама и принесет схлопывание современного социума. Цифровую революцию никто не исследует и не изучает, она сама по себе живет. И поэтому, скорее всего, изменения будут достаточно резкие и, возможно, катастрофические. Цифрономика убьет капитализм. (Андрей Фефелов, главный редактор портала «Завтра.Ру»)

У России в этом будущем может быть уникальная роль. Только наша страна обладает опытом выстраивания всех общественных институтов практически с нуля, после того как революционный вихрь прошел по всем уровням государственного устройства.

— И возникнут какие-то новые формы, потрясающие. И в момент их возникновения, неожиданный, резкий и болезненный, я думаю, что очень многие люди, интеллектуалы, люди широких взглядов, обратятся к русскому опыту XX века. Потому что этот опыт бесценен. И он очень сильно пригодится человечеству. Но прежде всего — России, потому что Россия является носителем этого опыта. И никто, кроме России, его по большому счету использовать не может. У нас есть ключи от многих замков. (Андрей Фефелов, главный редактор портала «Завтра.Ру»)

Немая дата. О чем не было сказано в юбилей революции

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Алексей Фирсов, руководитель Центра социального проектирования «Платформа», для actualcomment.ru.

Юбилей революции мог быть использован для достаточно важной дискуссии внутри страны и для решения некоторых внешних репутационных задач. Но это все требовало бы серьезных интеллектуальных и организационных усилий, а исход не просчитывался с высокой вероятностью, поэтому решили не рисковать. Тактически АП можно поздравить с решением проблемы: юбилей удалось вытеснить на периферию, закрыть вторичным уровнем полемики — по поводу той же «Матильды» или захоронения тела Ленина. Однако эта победа — одновременно и упущенная возможность изменить ситуацию в довольно пустом смысловом пространстве.

Алексей Фирсов

Какие сюжеты остались за скобками? В первую очередь, юбилей давал повод для анализа колоссальных социальных дисбалансов, которые существуют в современной России и которые на другой платформе явились катализатором цепочки революционных событий 100 лет назад. Негативное или, как минимум, подозрительное отношение к частной собственности, распространенная в обществе уверенность в тотальной коррумпированности аппарата, отсутствие перспективы — все эти факторы имеют эффект накопления, и пока нет стратегии по снижению отрицательного потенциала. Можно было бы использовать момент для достаточно прямого разговора с элитами: если мы хотим сбалансировать ситуацию, надо существенно менять процессы и принципы распределения благ, отказываться от демонстративного потребления, формировать элиту по принципу образца поведения (а не обладания ресурсами). Причем, этот разговор можно было бы естественным образом перевести в избирательную повестку 2018 года, выведя ее на качественно новый уровень.

Второе. Возможность рассмотреть саму революцию с позиций текущего момента. Понять ее причины и степень неизбежности. Сделать разбор, почему система в тот период не выдержала, какие предохранительные клапаны не сработали. Преодолеть восприятие революции как некоего заговора — то ли немцев, то ли евреев, то ли каких-то политических аутсайдеров. Если мы не научимся понимать механизмы таких явлений, то рискуем оказаться неготовыми к возможным социальным катаклизмам, как не были к ним готовы в 1991 году. Или как драматически оказалась не готова к ним украинская элита 4 года назад.

Третье. Событие могло бы стать поводом разобраться в смысловой проекции современной России на два исторических отрезка: дореволюционной и советской России. Кто мы сейчас — продолжатели романовской эпохи, наследники СССР или некое уже третье звено? Вопрос не совсем теоретический. В каждом отрезке есть свои особенности, которые так или иначе формируют характер отношений к соседям, внутреннюю политику, управленческие технологии, уровень амбиций и прочее.

Четвертое. Можно было бы упаковать разговор о революции в экспортную оболочку. Несколько сместить тематики сегодняшнего восприятия России в сторону ее исторической судьбы. Причем, здесь возможны несколько редакций — применительно к КНР, западному блоку, другим странам. В конечно счете, послать скрытый сигнал: уже не привыкать, что мир может содрогнуться от вихревых энергий, которые может рождать Россия. Давайте же искать совместно способы, которые позволят сделать мир более предсказуемым.

Наконец, это был способ для анализа перспектив левого движения — как в России, так и на глобальном уровне. Понять его возможные трансформации в 21 веке. Россия по своим базовым ценностям остается страной левого спектра, однако левых пока рисуют (и они себя сами тоже так изображают) в парадигме индустриальной культуры 20 века. А вот каким может быть этот фланг в новой экономике и социальной реальности будущего?

Ни один из этих вопросов не был поднят. Не было найдено даже языка, на котором их можно обсуждать. Основными ньюсмейкерами по теме революции стали Наталья Поклонская, Рамзан Кадыров, давно утративший контакт с реальностью Геннадий Зюганов и несколько неглубоких фильмов. Можно представить себе диалоги, которые шли по этому поводу. «Надо будет давать оценку революции, а мы не можем этого делать, потому что у нас слишком разный электорат». «Нас спросят про собственность чиновников, про зарплаты госменеджеров». «Как мы выкрутимся из темы крупного капитала?». Благодаря ветхости нынешней системной оппозиции эту черту удалось проскочить без потерь. Но замороженные вопросы не исчезают.

 

Эдуард Лимонов — о юбилее революции

Опубликовал manager, . Категория: Культура и искусство, Общественные процессы, Экспертные позиции.

«Платформа» открывает специальный экспертный проект, посвященный столетию революции 1917 года. Эксперты из разных областей высказываются о том, что революция значит для России сейчас. Открывает проект интервью эксперта по революциям – писателя Эдуарда Лимонова.

Эдуард Лимонов

Что лично для вас значит революция 1917 года в России?

Для меня это первая в мире успешная революция четвертого сословия, за которой последовало возникновение социалистических государств. По значению она больше, чем французская революция.

Сейчас ведутся дискуссии о то, как правильно отдать дань памяти событиям 1917 года. С вашей точки зрения, если столетие революции надо отмечать, то каким образом?

Юбилей революции лучше всего отмечать революцией. Каждому поколению – по революции. А все отмечания – фигня. Вот Зюганов десятилетиями отмечает, но сколько так можно, ходят мирные, глупые. Идеалы революции КПРФ предала – это понятно всем.

Что же случилось с Россией в 1917 году – ее постиг «солнечный удар» или охватил «созидательный огонь»? Как правильно интерпретировать революцию?

Интерпретации революции — это все теории. Глупые изъяснения людей с большими животами из собственной ж..ы. Вот во что это все превратилось. Надо смотреть на это как на Французскую революцию – она далеко. Новые изменения в мире требует новых подходов, новых других вспышек. Необязательно смотреть как на эталон на ту революцию. Здорово, удалась, прекрасно, но что дальше то? Мир должен идти, пожары должны возникать здесь и там.

Каково в этой связи будущее левого движения?

Левое движение в России, в мире тоже, наверное, себя дискредитировало. Когда-то коммунизм был такой универсальным движением, которое было куда круче чем любой ИГ (запрещенная в России террористическая организация). Они были воинственны, смелы, и безумны. Это было наднациональное движение и в этом была его прелесть, но теперь этого нет. Оно потеряло свою универсальность и заглохло. Я думаю, они должны подвинуться, должно быть другое.

Если каждому поколению по революции, то какая выпадет современному молодому поколению?

На какую революцию вам хватит смелости, такая и будет. Теории ничего не значат, важны яростные действия, тогда люди идут. Сейчас все грамотные, это не прежние времена, когда ораторы объясняли на митингах, что к чему. Сейчас в этом нет необходимости.

В России огромное неравенство, даже президент недавно выразил озабоченность. В интервью Оливеру Стоуну сказал, что самая основная проблема России – это разрыв между богатыми и бедными. Смотрите сколько возможностей. Надо добиваться отмены итогов приватизации, добиваться определённого равенства. Под этим знаменем многие пойдут безусловно. А у нас сидят тихо, ж…ы поджав.

Революция 1917 года долгое время позиционировалась как проект планетарного масштаба. Это сформировало на долгие годы восприятие нашей страны как лидера революционного движения в мире. А как сейчас нас воспринимают в связи с революцией 1917 года.

Смотрят с уважением на наше прошлое и без уважения на наше настоящее.