Skip to main content

Метка: Общество; Дмитрий Лисицин

Протестные события вокруг выборов в Мосгордуму. Наблюдения

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Ожидаемые следствия

Формирование у значительной части граждан идеи, что в Москве есть некий массовый «протест», который «подавляется» и идёт вопреки воли государства. Независимо от отношения к ценностям и мотивам участников, это понимание рождает новое ощущение социальной реальности. Усталость от отсутствия динамики создаёт широкий круг симпатизантов, не готовых к личному риску, но эмоционально вовлечённых в уличные действия. Для них значимо, что данное явление уже не персонифицировано в фигуре Алексея Навального, то есть не предполагает обязательную идентификацию с этой личностью.

Дальнейшее отчуждение понятия «власти» среди населения крупных городских центров — восприятие институтов управления через категории «они», «система», «чужие». Подробнее об этом явлении — в исследовании «Платформы» и РАСО по восприятию голуновского протеста.

Усиление противостояния Города и Государства — двух социальных платформ, различающихся ценностным подходом к организации общества, уровню свобод, мобильности, степени общественной регламентации, разделению на «глобальное» и «национальное». Подробнее феномен описан в публикации Григория Ревзина.

Романтизация биографии молодежи через участие в протесте. 1000 задержанных = 1000 «героев» в их собственной самооценке и оценке окружающих. Тенденция к включённости в «игру» новых групп населения, поскольку протест становится «модным». При неэффективных социальных лифтах ощущение риска будет снижаться перед ценностью «героизма», эстетизацией прямого действия и превращением его в игровое пространство. С визуальной точки зрения участники протеста всегда будут в выигрыше — стильная молодёжная одежда, эмоции, свобода самовыражения на фоне шеренг силовиков — этот фактор не является периферийным, он будет выступать серьезным эстетическим аттрактором для значительного слоя граждан. В этой связи можно обратить внимание на однотипность ряда протестных фотографий, независимо от географии и времени самих акций.

При высоком риске высока и символическая ценность участия. Чем меньше риск, чем больше протест похож на мирный карнавал, тем шире круг вовлеченных и ниже символическая ценность. Отмечается визуальная демонстрация смелости участников: активное поведение в отношении представителей силовых структур, попытка «отбить своих» и другие действия. Иными словами, в социальном поле расширяется группа, не скованная страхом участия в несанкционированном действии.

Оценка событий уже не через призму политических или идеологических координат (что ещё предполагает рациональную дискуссию), а через этику общественной жизни, ценности более высокого порядка — честности, свободы и служения идеалам. Это позволяет мобилизовывать и объединять в протестные группы людей даже при отсутствии у них четко выраженных политических позиций. Маркировка протестующих как «либералов» вряд ли будет разделяться ими самими; вернее, она будет признаваться как несущественная.

Организованные группы дают колею для идентификации, присоединения к определенной референтной группе. При этом при более глубоком вовлечении в деятельность протестных групп, вхождении в актив, протест становится средством уже не самовыражения, а самореализации. У молодых людей, у которых мало возможностей продвинуться в существующих социальных лифтах, появляется еще один инструмент, позволяющий самоутвердиться, иметь статус, чувствовать свою ценность.

Характерно дорефлексивное определение своих позиций: вопрос о том, были или не были подделаны подписи, в таких ситуациях становится уже неинтересен, вытесняется участниками протеста.

Возрастает риск приобретения государством, особенно с учётом международной реакции и полученной картинки событий, характеристики «репрессивного». В этом контексте государство начинает восприниматься через задачи самосохранения и защиты элит, вне позитивной нацеленности на консолидацию общественного интереса. Переставая идентифицировать себя с государством (по крайней мере, с «таким государством»), значительная часть протестных аудиторий будет находить другие символы для самоидентификации. В целом будет ошибочно считать, что протест связан только с московской электоральной ситуацией — он канализирует более глубокие накопленные настроения.

При этом протесты последнего года и некоторые реакции власти создали ощущение, что власть идет на уступки под давлением. Это в отсутствии других каналов обратной связи для данной аудитории повышает ценность солидарности и протеста. Протест выглядит более эффективным и действенным инструментом, особенно после дела Голунова. Публичное признание этого факта будет и в дальнейшем мобилизовывать протест, а попытка отыграть его обратно – вести к ожесточению и дальнейшему разочарованию.

Характер встречного движения — реакции на протест со стороны власти, контр-игры на уровне смыслов, оппонирования, формирования когорты идеологических «адвокатов» власти — пока оценивается как недостаточный по отношению к протестному потенциалу. Однако некоторая интеллектуальная консолидация в лагере условных «консерваторов» происходит. Уровень аргументов здесь сводится в основном к фиксации опасности раскачки как таковой, отсутствию позитивной повестки у протестующих, их молодости и тому подобное. Проблема для данного лагеря состоит в том, что, как правило, его представители замкнуты на самих себя — обращены к собственным группам поддержки и обладают слабыми возможностями для интеллектуальной экспансии.

Организация протеста перестаёт ассоциироваться с конкретными личностями. Формально он ещё связан с защитой интересов определенных «кандидатов в кандидаты». Однако по сути является формой сетевой мобилизации, которая нуждается в технических координаторах, а не в «харизматиках». Внутри этой тенденции протест не требует института представительства. Общество начинает само создавать инструменты описания реальности и внутренней мобилизации. Появление в общественной дискуссии новых метафор, вроде «дуги нестабильности», которая включает в себя ряд протестных городов, начнёт активно влиять на структурирование социального пространства.

Возникает очевидный запрос на развитие цифровых инструментов сбора подписей. Необходимая инфраструктура для этого уже имеется. Подробнее эта инициатива изложена в совместном обращении членов РАСО.

Успехи подобных акций не поддаются однозначной оценке, поэтому каждая из сторон получает возможность самостоятельной трактовки. Борьба интерпретаций в значительной мере зависит от качества медийного материала. Здесь у власти больше ресурсов, но меньше креативности и гибкости. Лобовое противостояние показывает слабость институтов, которые по своей природе должны смягчать общественные конфликты, находить компромиссы и организовывать диалог. Пример – Общественная палата.

При всей медийности протестных акций система сохраняет высокий потенциал устойчивости. Нынешний уровень протеста не может привести к существенным сдвигам в сложившемся положении вещей. Однако остаётся риск накопительного эффекта, а также формирования новой реальности на уровне ее восприятия — когда все дальнейшие события интерпретируются, исходя из проявленных тенденций. «Чёрный лебедь» российской политики от качания протестного маятника не появится. Но сама амплитуда этого маятника очерчивает пока ещё мало проявленное пространство, открытое для принципиально новых явлений.

Подготовлено:
Алексей Фирсов
Мария Макушева
Дмитрий Лисицин

Дмитрий Лисицин: блуждающий храм

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Полыхающий огнем конфликт вокруг строительства храма св. Екатерины в Екатеринбурге был неотвратим, поскольку изначально события развивались в логике позиционного торга.

Это должно было случиться, но, как всегда, произошло неожиданно. В Екатеринбурге не утихают протесты против строительства храма в сквере возле театра драмы. Ситуация напоминает фильм-катастрофу: публичные истерики, битвы протестующих с ОМОНом. Как всегда, реальная информация утопает в море полуправды и лжи, одна из сторон ищет провокаторов, другая – предателей в своем лагере (порицанию уже подверглись бывший мэр Евгений Ройзман и рок-музыкант Владимир Шахрин, не выразившие явной поддержки протестующим). Как и во всяком большом конфликте энергия протеста ищет мишень, в данном случае ей чаще всего оказываются региональная власть и церковь. Хотя субъектами этого конфликта они являются поневоле.

Дмитрий Лисицин

Два металлурга

Крупное многослойное публичное событие обычно уничтожает свой источник – в разгар войны мало кто помнит, кто дал для нее повод. Но не в случае конфликта вокруг храма святой Екатерины в Екатеринбурге. Столкновения по поводу храма формируют информационный и во многом эмоциональный фон подготовки к 300-летию Екатеринбурга в 2023 году, одним из важных элементов которого он и намечен. Все началось с того, что два видных екатеринбургских металлурга – гендиректор УГМК Андрей Козицын и совладелец РМК Игорь Алтушкин – решили сделать подарок Екатеринбургу в виде храма, посвященного небесной покровительнице города – святой Екатерине Александрийской. Оба бизнесмена давно известны своей религиозностью и активностью в области православного меценатства. Сама идея выглядит вполне благородно – уже 89 лет в городе трех Екатерин нет храма святой, в честь которой он был назван. В Екатеринбурге очень мало екатерининской семантики и сдача храма к 300-летию города – хороший способ заполнить эту лакуну.

Гладко было на бумаге, но забыли про овраги. Значительная часть конфликтного потенциала сформировали сами инициаторы строительства. Выбор храма не был публично обоснован – никому толком не объяснили, зачем он нужен городу и горожанам. Повестка оказалась предельно локальной – создание значимого общегородского символа обсуждалось только в контексте строительства конкретного здания в конкретном месте. Место, впрочем, постоянно менялось – вообще этот храм блуждает по карте Екатеринбурга уже 10 лет и нигде не может найти себе места.

Инициаторы строительства ошибочно посчитали, что они имеют высокий авторитет в местном обществе. Проведенный мной еще на первоначальном этапе небольшой опрос екатеринбургских экспертов показал, что Алтушкин с Козицыным сами по себе не вызывают большого интереса в городе за пределами своей клиентелы. Их право дарить городу все, что захочется, мягко говоря, не воспринимается как безусловное.

Но главная ошибка меценатов в том, что изначально был заявлен самый безумный и максимально отталкивающий горожан проект – строительство храма в центре городского пруда. Городской пруд на реке Исеть – самое важное общественное пространство Екатеринбурга, центральное место и точка сборки всего города.  Важно также и то, как это было сделано – мнение горожан и настроения активных городских сообществ в расчет тогда, если и принималось, то слабо. Исследования мнения жителей города проведено не было, не говоря уже о выстраивании диалога. Фактически активной части горожан был брошен вызов. Его приняли.

Боевое общество

Общество в Екатеринбурге интересное. По итогам небольшого опроса местных экспертов и собственных впечатлений можно выделить три характерных особенности.

  • Гордость горожан. Екатеринбург характеризуется особым типом местной ментальности – устойчивый локальный патриотизм сочетается с выраженным свободолюбием.
  • Конкуренция за общие места. Екатеринбург – самый компактный из российских городов-миллионников. В центре не так много свободного пространства, поэтому городские сообщества конкурируют за их использование.
  • Спонтанность протеста. Склонность к спонтанной детонации и эскалации городских конфликтов. Пример – перекрытие улиц во время протестов против отмены льготного проезда в 2009 году. «В Екатеринбурге часто происходят общественные конфликты, но это стремление не к революции, а к бунту. При этом сломать горожан невозможно» – говорит один из экспертов, редактор одного из ведущих местных СМИ.

Столкновение с навязанной идеей строительства храма активировало сразу несколько протестных мотивов, которые движут конфликтом по сей день:

  • борьба за общее пространство – нежелание горожан становиться объектом социальной инженерии и соглашаться с односторонним решением по использованию общего пространства;
  • борьба «против олигархов» – недостаток знаний о намерениях донаторов, приписывание им заведомо неблаговидных намерений;
  • антиклерикальный мотив – всегда прослеживался в настроениях противников строительства, но не доминировал;
  • политический мотив – изначально был выражен слабо, но оказался подхвачен заинтересованными силами и в настоящий момент вышел, как минимум, на второе место.

Ни один из этих мотивов, кроме, может быть, политического, не был в должной мере учтен. Причем ему явно придавалось повышенное значение, активность противников строительства объяснялась происками недоброжелателей меценатов во власти. В настоящий момент этих недоброжелателей в администрации региона уже нет, а конфликт горит ярким пламенем.

Фатальная логика позиционного торга

«К конфликту привело сочетание факторов, главный из них – люди восприняли строительство как вторжение в их личное пространство. Немалую роль сыграл и конфликтный шлейф истории 2010 года, когда храм хотели поставить на площади Труда. Удачный опыт предыдущего протеста убеждает в том, что победа возможна», – рассказывает местный социолог. Удачным для протестующих этот опыт оказался и в 2017 – 2018 годах, когда ситуация много раз была на грани горячего противостояния, подобного нынешнему.

Проблема сторонников храма, как мне кажется, состоит в том, что они, увидев своих оппонентов, не захотели их понять. Еще с 1970-х годов выделяются два типа переговоров: принципиальные и позиционные. Принципиальные переговоры (т.н. «гарвардская модель») предполагает совместные стратегии поиска соглашения: через удовлетворение интересов («а чего вы на самом деле хотите»), через принципы («для нас и для вас важно одно и то же»), через сравнение различных вариантов («у вас есть вариант 1, у нас вариант 2, давайте посмотрим, есть ли другие варианты, которые нас устроят»). В позиционных переговорах стороны выдвигают свои условия и потом идут на уступки в ходе взаимодействия. Проблема таких переговоров в том, что они жесткие, могут портить отношения и часто оставляют у обеих сторон ощущение неудовлетворенности результатом. Что в итоге и произошло.

Переговорные действия сторонников строительства храма на любом из этапов начиналась с безоговорочного утверждения: «Храму быть!» Однако развитие событий вынуждало идти на уступки. Они были неизбежны, т.к. действовать приходилось в условиях раскола элит. Неважно, каков был и есть расклад в екатеринбургской политике, но поддержка строительства храма св. Екатерины региональными и городскими властями всегда была довольно прохладной.

Что вполне объяснимо – это не их идея, им она несет, в первую очередь, конфликты.  Не до конца устойчива и позиция митрополии. Ей, конечно, нужен этот храм, но строительство курируется и финансируется не через приход, а через фонд св. Екатерины (что недавно подчеркнул в одном из интервью Алтушкин). Не стоит преувеличивать значение этого фактора, но все же он может играть свою роль.

Противники храма восприняли отмену проекта храма на воде как свою победу и продолжили действовать в рамках логики позиционного торга. До тех пор, пока сторонники строительства, добившись большей лояльности властей, не решили прервать его с помощью кранов, бойцов академии РМК и ОМОНа.

Возможен ли сейчас быстрый переход к принципиальным переговорам? Нет. Логика позиционного торга сменилась логикой драки, в которой самое главное – нанести противнику наибольший урон. Даже прозвучавший призыв президента РФ к компромиссу едва ли поспособствует настоящему диалогу, хотя бы потому, что он завершился фразой: «Меньшинство должно подчиниться большинству». Возможен ли переход к разговору о принципах в будущем – неизвестно, это зависит от оценки результатов прямого конфликта. Но всем сторонам надо что-то сделать, чтобы юбилей не оказался окончательно испорченным.

Автор: Дмитрий Лисицин, руководитель направления «Общество. Власть», «Платформа»