Skip to main content

Метка: Клуб «Кропоткин»

Александр Асмолов: «Мой любимый символ – сад расходящихся тропок»

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Известный психолог, заведующий кафедрой психологии личности факультета психологии МГУ им. Ломоносова, директор Школы антрополии будущего РАНХиГС Александр Асмолов 3 апреля выступил на заседании клуба «Кропоткин» в формате онлайн-конференции.

В эти дни и часы оставаться внешним наблюдателем невозможно. Мы с коллегами из Школы антропологии будущего и МГУ создали группу, которую назвали «Антивирус». Постоянно сканируем ситуацию на разных уровнях, анализируя, в чем специфика реагирования на пандемию и инфодемию  как политических лидеров, так и людей в разных странах. Мы открыли психологическую горячую линию с москвичами. Реакции очень разнообразны. Коммуникации в обществе перегреты. Я хотел бы поделиться наблюдениями над событиями и смыслами, чтобы показать, как меняется массовая психология в период кризиса.

Как образ «черного лебедя» оказался в центре нашей картины мира? Даниил Кэниман (Daniel Kahneman, израильский и американский психолог) предложил совершенно иные схемы рефлексии мира, чем применялись в психологии до него. Вместе с рядом коллег он вводил в теорию «поведенческой экономики» модели непредсказуемости и иррациональности. А за ним «ходил и все записывал», как некий сборщик податей Левий Матфей за Иешуа в романе Булгакова, мастер популяризации и хорошего упрощения сложных идей Насим Талеб. Он назвал «черным лебедем» такое событие, которое не укладывается в нормативные представления, но воздействуют на происходящее решающим образом. Эти новые понятия и образы помогают нам понять, что происходит сегодня. Но, как говорит Талеб в эти дни, коронавирус вовсе не черный лебедь, а вполне прогнозируемое событие.

Человечество оказалось в библейской ситуации Ноевого ковчега. Находясь внутри, мы пытаемся прогнозировать будущее. Но будущее – это всегда трансформация настоящего. В ситуации пандемии и инфодемии нужно четко отрефлексировать время, в котором мы живем. Наше время и есть наш корабль. Геологи не случайно назвали его «антропоценом». Мы настолько перемешались в перекрестном взаимодействии с другими видами, что эволюционный баланс все сильнее сдвигается и нарушается. Прогнозировать, где и когда появится очередной «черный лебедь» или, лучше сказать, съеденная нами летучая мышь, становится все труднее. Перед нами стоит задача понять, как можно действовать в ситуации непредсказуемости.

В разных странах сейчас нарабатываются пути выхода из кризисной ситуации. Одни действуют по сценарию «авосизма», который нам в России хорошо понятен. Надеемся, что нас не заденет, думаем: «Авось пронесет». В этом случае в действиях разных политиков и реакциях многих людей мы видим стратегию страуса, которая используется в качестве защитного механизма. Противоположная ей стратегия алармизма тоже применяется во многих случаях. Но и в этом сценарии люди не хотят увидеть в происходящем что-то принципиально новое и непривычное, действуя по старым стереотипам. Третий вариант стратегии связан с термином «виджеланс» (vigilance – бдительность), что означает видеть различия и стараться их понять.

Для понимания кризиса нужна адекватная оптика. Неважно, с позиции какой науки мы смотрим. Речь идет о наиболее общих подходах, вырабатываемых современной наукой. Принятие ценностной оптики связано с движением общества от культуры полезности к культуре достоинства. В культуре полезности люди расцениваются по образу вещи. Культура достоинства отстаивает неповторимость индивидуальности. Есть социокультурная оптика, когда социальные изменения понимаются не технологически, а гуманистически, как в обществах, прошедших через эпоху возрождения. В эволюционной оптике мы видим переход от дарвинской модели адаптивной эволюции, когда по остроумному замечанию Поппера «выживают те, кто выживают», к преадаптивной модели, в которой раскрывается ценность разнообразия. И наконец, имеется антропологическая оптика. В ней мы наблюдаем переход от теорий человеческого капитала, которые понимают человека как вклад, по сути, редуцируя его к товару – к парадигме человеческого потенциала, где человек – это открытые возможности, с которыми связана перспектива появления чего-то нового.

Ключевая парадигма понимания мира – человеческий потенциал. Мы все время молились на «человеческий капитал», сводя человека к набору полезных умений. И до сих пор строим свою работу в одномерных схемах. Мы видим в человеке «пациента», «клиента» или «персонал». Этим определением он для нас исчерпывается. Если в XVIII веке мир понимался как часы, и человек тоже редуцировался к механизму, то сегодня мы находимся в объятиях компьютерной метафоры. Мы смотрим на человека как на ансамбль программ. Это считается современным взглядом. Но все это эффекты социальной ментальной инерции. Каждый из нас несравнимо сложнее любых программ. Неумение работать на этом уровне сложности ведет к полной «деиндивидуализации» принимаемых мер. Только что по «горячей линии» звонила женщина, которая из-за общего запрета на передвижение по городу не может поехать к престарелой матери, чтобы привезти ей лекарство. Вроде бы благая цель – всех спасти. Но чуть более сложный случай – и мы приходим к чему-то противоположному.

Посмотрите на взрыв черного юмора в интернете. Это тоже попытка остаться в привычном мире. Таким образом гасят любую непривычную реакцию, которая по-новому выстраивает взаимодействие с миром, ставшим непредсказуемым. Странное и непривычное кажется нам враждебным. Мы давно привыкли видеть мир через оптику антагонизма. Такие конфликтологи как Маркс, Фрейд и Дарвин считали, что только конфликт движет миром. В 1905 году Кропоткин одним из первых назвал взаимопомощь фактором эволюции. Из-за того, что мы живем по принципу «Сиди и жди – придумают вожди», мы недооцениваем уникальный ресурс взаимопомощи и самоорганизации, о котором писал Кропоткин. А теперь это начинает прорываться не только в наших схемах анализа ситуации, но и в наших повседневных реакциях на коронавирус. Но такие люди как Вернадский и Тейяр де Шарден утверждали, что синергия и симбиоз, вот – ведущие линии эволюции.

Я выделяю черты систем с наименьшим ресурсом выхода из кризиса. Первая черта – слепота к разнообразию и бегство от него. Вторая – тяга к простым решениям. Георгий Петрович Щедровицкий не случайно говорил, что простое решение сложных вопросов – это фашизм. Третья черта – это выученная беспомощность. Когда люди понимают, что от их действий ничего не зависит, появляется апатия и депрессия. Четвертая черта – преобладание традиций над инновациями. Она проявляется как постоянная попытка жить в прошлом, неготовность к трансформациям, неприязнь к любым изменениям. И пятая черта – ксенофобия. Это и про нас было сказано: человечеству легче расщепить атом, чем преодолеть свои предрассудки.

Кризисы бывают двух видов – появление новых возможностей или скатывание в архаику. Исторически мы движемся в режиме кризис-мобилизация. Я не знаю другой страны, которая была бы так влюблена в свой кризис. В стиле Шелома Алейхема, герой которого говорил: «Мне хорошо, я сирота». Чтобы преодолеть эффект колеи, главное – искать необщие пути развития. Но, вроде бы ставя на развитие, мы продолжаем жить в стране контроля. Господствует жесткая установка на суперэго. Риторика борьбы с пандемией полна таких слов как «задержать», «остановить», «ввести жесткие меры». В чем видят точку опоры? Поголовный карантин! Но это только одна из технологий для борьбы с пандемией. Ряд вирусологов допускает, что с ростом числа переболевших возникнет коллективный иммунитет. Иногда, как это делается в восточных единоборствах, силу противника нужно использовать для того, чтобы его победить. Нужно изучать разные варианты решений, чтобы не оказываться под гипнозом единственного варианта. Замечательный исследователь Феликс Иванович Перегудов мне не раз говорил: «Какую бы сложную проблему вы ни решали, где-нибудь сидит доцент в рваном пиджаке, который уже имеет решение».

Наше общество буквально разорвано на два психотипа – «инноватор» и «мобилизатор». Первая группа – совсем небольшая. Ее составляют люди, которые всегда пытаются найти новое, умеют жить в ситуации непредсказуемости, предлагают непривычные решения и часто за это получают сполна. Думаю, многие из нас слышали в ответ «А ты что, самый умный?», «Тебе что, больше всех надо?». Но это такой тип личности, который как будто едет на двухколесном велосипеде. Они могут существовать только в движении, стоит им остановиться, и они упадут. А значительно более крупная группа состоит из «трехколесников», на таком велосипеде очень удобно стоять на месте. На самом деле ключевая особенность этого типа – бегство от свободы, буквально – боязнь войти в открытую дверь.

Как общество мы находимся в ценностном диссонансе. Дополнительно усугубляет эту ситуацию амбивалентность, с которой нам преподносят ситуацию медиа с подачи властей. Она вызывает ценностный и когнитивный диссонанс. Нам говорят о смертельных опасностях пандемии, категорически утверждая, что в этом кризисе жить нельзя и от него необходимо самоизолироваться. Но в то же время людям рассказывают: теперь у вас будут «каникулы», сидите дома и расслабляйтесь. Но на самом деле это очень похоже на социальную шизофрению, когда в людях предполагаются две разные личности, утратившие связи между собой.

Мы оказались в мире иной нормальности. В этом мире главное искусство – жить с другими, непохожими людьми. Поэтому парадокс нашего времени, еще недостаточно нами осмысленный – это массовый запрос на уникальность. Переживаемый нами кризис – это сетевой вызов. С помощью вертикальных систем управления из сетевого кризиса выбраться нельзя. Только горизонтальные коммуникации и сетевая самоорганизация помогут найти выход из критической ситуации. Вспомните принцип Пригожина: в ситуации бифуркации даже слабый сигнал может изменить эволюцию системы. Мы должны использовать силу слабых связей. Вот почему сегодня как никогда идеи Кропоткина о кооперации и взаимопомощи выходят на первый план.

Мой любимый символ – сад расходящихся тропинок. Мы должны допустить разнообразие и научиться двигаться необщими путями. Только живое может плыть против течения. У каждого из нас уникальный набор возможностей. Культура выйдет из кризиса и будет жизнестойка, если она научится толерантности в отношении неопределенности, странности, непохожести. Чем бы человек отличался от животного, если бы в нем было только необходимое – и ничего избыточного? Ни в коем случае нельзя отбрасывать иные варианты развития, в том числе апокалиптические. Ценность этих путей, а не гомеостатических схем, я хотел показать в своем выступлении.

Эволюция эмерджентная, то есть внезапная, с которой мы столкнулись, имеет особые характеристики. Это свойства разнообразия, вариабельности, избыточности и предвосхищения, то есть преадаптивности. Она требует готовности к тому, чего никогда не было, и умения самим конструировать реальность. Как говорил Николай Бернштейн, задача рождает орган. Сегодня из нашей эволюции вынимаются многие резервные возможности. Раньше они были спрятаны в нас. А теперь могут помочь нам найти выход из кризиса. Для человечества этот кризис, при всей сложности и трагичности ситуации – это время наработки новых перспектив.

Вопрос – ответ

Обычно в кризисы предполагалось, что человечеству нужно объединяться против угроз. А сегодня предполагается, что безопасней разойтись. Насколько глубоко логика автомизации общества может войти в нашу жизнь на посткризисном периоде?

А. Асмолов: Когда мы говорим сегодня о границах, вплоть до расстояния в два шага между людьми, мы имеем дело с вынужденной атомизацией. Но вместе с тем, еще и еще раз посмотрите все информационные потоки. Каждый из нас всматривается, что происходит в Риме, Мадриде или Нью-Йорке. Мы как никогда заинтересованы сегодня в общепланетарной идентичности. Моя позиция или, если угодно, ценностная вера, состоит в том, что атомизация носит инструментальный характер, это только мера социальной гигиены, рассчитанная на данный момент, помогающая нам выиграть время, чтобы преодолеть коронавирус. Но сама по себе установка на непроницаемость границ, на распад вплоть до социальных атомов не принесет нам успеха. Когда мы делимся своими мыслями и становимся прозрачными в ряде находок, мы вырабатываем совместную модель успеха. И только она может привести нас к победе над кризисом.

Какие ценностные ряды сегодня становятся актуальными и можно ли ожидать широкого обращения к ним?

А.: Вы абсолютно правы. Рано или поздно вопрос о ценностях должен был появиться в повестке дня. И вот он наконец появился. Разные аналитики, в разных культурах, начинают прозревать, что взаимопомощь, кооперация, сотрудничество становятся ключевыми ценностями и основой стратегии поведения в ситуации кризиса. Рефлексия взаимопомощи как фактора эволюции становится направлением выхода из кризиса. Это означает выстраивание горизонтальных связей, которые будут структурировать человеческие сообщества.

В вашем выступлении, при всей объективности, сквозила симпатия к нынешнему кризису. Во всяком случае, слышны были нотки позитивных ожиданий от него. Если попробовать редуцировать вашу позицию к простому ответу «да» или «нет», могли бы вы назвать этот кризис по-своему позитивным для нашего общества и, может быть, для всего человечества?

А.: Не буду играть в прятки. На мой взгляд, последним человеком, который знал, что такое «хорошо» и что такое «плохо», был Владимир Владимирович. Я имею ввиду, Маяковский. В этой ситуации могу сказать, что наступивший кризис, как ни парадоксально и как нам ни тяжело, это продуктивный кризис. Он выведет на первый план преадаптивные свойства нашей эволюции, которые позволят преодолеть его. По ту сторону кризиса мы окажемся в эре уже иначе понимаемой нормальности. В этом смысле этот кризис выступает как катализатор новых возможностей, которые породят новую фазу в истории человечества.

Александр Аузан. Сменить колею в развитии России возможно. Лет через 30. Если начать действовать сейчас

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экономика, Экспертные позиции.

Миссия клуба «Кропоткин» — краткосрочное и среднесрочное прогнозирование экономических и общественных процессов, а также анализ институциональных факторов.

Учредители клуба: Андрей Блохин, Илья Ломакин-Румянцев, Станислав Наумов, Алексей Фирсов

Александр Аузан

Декан экономического факультета МГУ Александр Аузан в рамках заседания клуба «Кропоткин» рассуждает о том, как Россия может выскочить из колеи низкой экономической эффективности, почему резкие усилия дадут обратный эффект, как социокультурные факторы влияют на инновационные процессы и какие тренды в ближайшее десятилетие нас ждут.

Крутые скользкие края имеет эта колея

Вопрос о том, возможно ли в России развитие на основе инноваций, в конечном итоге сводится к вопросу: может ли наша страна выйти из траектории медленного развития, по которой она ползет вместе с большинством стран мира, и перейти на траекторию, по которой 30-35 наиболее развитых государств все дальше уходят в экономический отрыв.

Идея колеи или двух траекторий, по которым движутся страны, принадлежит британскому статистику Ангусу Мэддисону. Он свел в единую таблицу данные по экономическому развитию с 1820 года и увидел две четкие траектории увеличения подушевого ВВП– быструю А и медленную Б. Они заметны только на больших временных промежутках. Например, нынешние высокие темпы Китая можно отнести скорее к восстановительному росту, поскольку экономика страны падала начиная с опиумных войн середины XIX века.

Причиной попадания в одну или другую колею считается первоначальный институциональный выбор, сделанный столетия назад и закрепившийся в культуре общества – за эту теорию американский экономист Дуглас Норт получил в 1993 г. Нобелевскую премию.

 «Импортировать эффективно работающий институт из других стран почти бесполезно. Так, пересаженное в принципиально другую культурную почву дерево может приносить горькие плоды, хотя, в общем, это то же самое дерево».

Демократические конституции большинства латиноамериканских стран не хуже североамериканской, но не работают, поскольку их культуры основаны на отчуждении от инвестиций и стремлении к рентам. А закон о банкротстве, за принятие которого в России мы боролись в конце 90-х как за инструмент санации промышленности, оказался великолепным инструментом рейдерских захватов.

Точкой вступления России на траекторию Б можно считать эпидемии чумы XIV века, сократившие в Европе население на треть. В упадок пришли многие города, что было равно уничтожению элит, ремесел, науки и духовных центров. Поиск выхода пошел двумя путями. В Западной Европе депопуляция привела к увеличению социальной мобильности и производительности труда, тогда как в Восточной Европе (восточные земли Германии, Румыния, Россия) утвердилось крепостное право – закрепление редкого человеческого ресурса за нередким ресурсом, землей. Отсюда появляется наша горькая парочка – самодержавие и крепостничество, которые стали несущими институтами российской истории и являются ими до сих пор. И если с самодержавием все очевидно, то крепостничество, отмененное в 1861 году, «перешагнуло» в колхозную систему 30-х, позже проявилось в призывной армии как форме рентного хозяйства, а сейчас все мы наблюдаем гастарбайтеров. Это доказывает, что институты, хотя и меняют очертания, живут довольно долго, и их корни и особенности связаны с культурой. Особенно важны для быстрого экономического роста такие культурные характеристики, как низкая дистанция власти (в России высокая) и низкое избегание неопределенности (в России тоже высокое). Это смогли показать, когда культура стала измеримой, то есть в последние 20 лет.

Нужно ли «спорить» с колеей

Я совершенно не уверен, что экономическое развитие является безусловным и желательным благом. Нации могут очень по-разному выстраивать свои ценности. Кто-то может считать, что экономика не главное – лишь бы в семье мир и в душе гармония. Мы знаем много таких государств. Для них эффекта колеи и не существует, он проявляется только когда страна пытается покинуть застойную траекторию. Она делает скачок, потом как будто ударяется головой о потолок и сползает, при этом сжигая человеческий потенциал. Типичные примеры этого – петровские реформы или сталинская модернизация.

В России также предпринимались попытки убедить граждан в том, что они не хотят экономического развития, не хотят благосостояния, а хотят чего-то другого. Это было в эпоху Николая I, да и сейчас мы находимся в аналогичном периоде истории.

«Я продолжаю заниматься эффектом колеи, потому что считаю, что в России нация свой выбор давно сделала. Она дергается 300 лет в этой самой колее и очевидно, что патриархальный выбор не срабатывает. Он даже не присутствует в актуальной повестке. Он маргинальный. Люди хотят материального достатка, они хотят высоких степеней свободы, но могут по-разному видеть пути их достижения. А если люди хотят, значит, надо как-то им в этом деле помочь».

У проблемы есть еще и внешнеполитическое измерение. Сейчас доля России в мировом валовом продукте составляет 3% по паритету покупательной способности, а еще 10 лет назад было 4%. СССР, напомню, проиграл, занимая 10% мирового ВВП, а вместе с союзниками 19%. И чтобы совсем не потерять вес во внешнем пространстве, нужно расти, потому что сейчас основа нашего влияния – это лидерство в вооружениях.

Прыжок длиною в 40 лет

Эффект колеи преодолеть трудно. Когда начинается политический скачок, он довольно быстро упирается в культуру, и идет откат назад. Когда пытаются заменить культуру просветительством, то упираются в реакционную политику, в инерционные институты, формальное законодательство и так далее, и опять идет откат. Это повторялось в истории России многократно.

Я могу назвать только один период, когда, с моей точки зрения, мы шли к преодолению колеи – это великие реформы Александра II. Они оказались потрясающе эффективны именно потому, что авторы реформ не рассчитывали, начав в 1856-м году, к 1860-му уже получить результат. Экономический эффект проявился в 1890-е годы, когда ни Александра II, ни Александра III уже не было в живых. Но основы российского экономического чуда были заложены именно тогда, более 30 лет назад.

«С моей точки зрения, ряд принципиальных вопросов российского развития решится только в том случае, если мы начнем длинные программы».

Лимитирующим фактором при комплексных законодательных, политических и культурных преобразованиях является именно культура. Благодаря естественным экспериментам XX века мы теперь точно знаем, сколько времени нужно, чтобы культурные характеристики изменились. В классической статье итальянского экономиста Альберто Алесины “Good bye Lenin (or not?)” показано, что через 25 лет после объединения у жителей Восточной Германии происходят заметные, но не окончательные изменения ценностных предпочтений, при этом даже молодые поколения продолжают воспроизводить различия. В целом, нужно 40 лет. То есть то, что было известно пророку Моисею, в XXI веке стало достоянием исследователей.

Когда непрямой путь эффективнее и надежнее

Итак, чтобы преодолеть эффект колеи, нужны меры с горизонтом планирования в десятилетия. В нынешней России это кажется нереальным, потому что горизонт планирования людей, принимающих решения, сейчас никак не больше сроков полномочий первого лица. Для них инвестиции в человеческий капитал, отдача от которых начинается через 10 лет, бессмысленны. Несколько лучше с инвестициями в инфраструктуру, которые дают интересный для многих субпродукт в виде строительства.

При такой системе ограничений это поведение экономических агентов является рациональным – так и проявляется эффект колеи. Нас до сих пор потрясают результаты опроса членов Экспертного совета при Правительстве, который мы провели в 2015 г. Экспертам задавали вопрос: какое направление развития для России желательно, а какое, с их точки зрения, наиболее вероятно. Выявилось поразительное расхождение первого и второго. Эксперты говорили, что желательно вкладываться в образование, здравоохранение и инфраструктуру, но наиболее вероятны вложения в оборонно-промышленный комплекс. Желательно двигаться в сторону частного капитализма, но движение будет в сторону государственного капитализма. И так далее, по всем ключевым развилкам.

В мире известны два механизма долгосрочного «государственного видения». Первый работает в демократиях, где происходит ротация власти каждые четыре – семь лет. Там существуют понятные элитам правила, которые позволяют предсказать, что произойдет после и в случае смены первого лица, правительства и т.п. Эти правила устойчивы, не реагируют на смену политического курса, и в итоге элита в состоянии себя планировать на 10 – 15 лет вперед. Второй механизм, похоже, нащупали страны Юго-Восточной Азии: Гонконг, Сингапур, Тайвань и Южная Корея. Модернизацию в них запускали элиты с двадцатилетним горизонтом планирования.

«Что касается подготовки к инновационному развитию в сегодняшних реальных российских условиях, то я убежден, что самое правильное движение в таких случаях – это движение не напрямую к цели, а по дуге, используя силу существующих трендов».

Резкие шаги дадут обратный эффект, как с тем же законом о банкротстве. А если мы немедленно объявим политику приватизации, от этого централизация госкапитализма только усилится. Одни государственные компании купят другие государственные компании, и мы не получим реального поворота.

Сейчас в России невозможно построить институт, который работал бы, скажем, только на экономическую эффективность. Он одновременно должен быть институтом рентным, то есть ухватывать и распределять ренту между теми группами, которые имеют высокую переговорную силу. В этой среде не выживают другие институты.

Если же инновационная политика не опирается на те институты и тренды, которые существуют в данный момент, она требует высоких издержек и приносит небольшие результаты. Например, чтобы избежать реформ и связанной с ними опасности потерять управление, принимается решение осуществлять инвестиции в человеческий капитал и цифровизацию в ручном режиме, то есть через национальные проекты. Эффективность в этом случае, конечно, будет, но она будет невысокой.

«Я все время подчеркиваю такую некрасивую мысль, что вообще-то инновации никому не нужны, потому что потребителей они раздражают по большей части, требуют адаптации. Компаниям, которые делят рынки, используя административные ресурсы, инновационный процесс тоже не нужен. Для действующих элит это всегда угроза перемены доминирующих сил на рынке или в политике. Поэтому инновации происходят не для чего-то, а потому что конкуренция естественно гонит на это поле».

При всем этом спрос на инновации, который можно было бы поддержать, в России есть, только он нишевый. Его чувствуют частные и государственные компании, которые вынужденно участвуют в конкуренции на глобальном рынке. Это «Росатом», определенные части «Ростеха», «Яндекс», «Касперский» и т.д. Я думаю, что таких компаний несколько тысяч. Мало, конечно, но это зона реального спроса на инновации.

Кроме компаний, есть также факторы спроса на инновации еще от определенных групп населения. В демографическом плане это поколение Z и следующее за ним, для которых постоянные изменения – это норма. В географическом – мегаполисы, но не только. В целом по России наблюдается большая дистанция власти и высокое избегание неопределенности, однако встречаются районы, где ситуация выглядит обратной, и это заметно меняет в них ситуацию к лучшему.  Удивительно, что низкую дистанцию власти и низкое избегание неопределенности мы обнаружили там, где этого было трудно ожидать, – в Якутии. Там появляются свои инновационные компании. Местный разработчик игр MyTona занял второе место в рейтинге самых кассовых издателей России, к компании уже присматривался Google. Зародившаяся в Якутске райдшеринговая платформа inDriver занимает пятое место в мире и недавно перенесла свой головной офис в Нью-Йорк. Мы также обнаружили, что индивидуализм, который считается необходимым фактором инноваций, в России нарастает с запада на восток и к Дальнему Востоку достигает очень высоких значений. Это означает, что при создании других условий там возможны радикальные инновации.

На городском уровне пространственное развитие также играет важную роль. Я был поражен, насколько оказался сильным эффект Петровского Санкт-Петербурга. Например, Летний сад, по которому Александр II до выстрела Дмитрия Каракозова гулял практически без охраны, с публикой. Оглядываясь на столицу, городские сады стали тиражировать в губернских и уездных городах. Это задавало другой стиль отношений с властью, снижало ее дистанцию. Сегодня в том же направлении работают большие пешеходные зоны в городах.

Еще один предельно важный культурный фактор – это, как ни странно, налоги. Мышление очень сильно меняется, когда человек понимает, сколько и за что он платит. В 2011 г. мы подсчитали, что в России физическое лицо платит с каждого рубля 48 копеек налогов, но осознает из них в лучшем случае 13. С моей точки зрения, нужно раскрытие этого бремени, люди должны понимать, что и в каком размере они финансируют. Во-вторых, возможны селективные налоги, когда сам человек решает, на что ему направить какую-то часть своих обязательных платежей. Например, в Исландии можно отдать часть подоходного налога либо на церковь, либо на университеты. В Венгрии существует аналогичная поддержка некоммерческих организаций. В Германии можно выбрать конфессию, на которую направляется церковный налог и т.д. В России мы гипотетически прорабатывали возможность поднять НДФЛ для среднего класса до 15%, но при этом 2 процентных пункта разрешить платить в режиме селективных налогов. Даже провели опрос, в котором 58% респондентов поддержало такое решение. Интересно, что первой целью для селективной доли выбирали здравоохранение, второй – образование, а третьей – социальное обеспечение. Это говорит об уровне гражданского понимания того, что социальная поддержка необходима.

Социальное внутри, глобальное снаружи – тренды будущих десятилетий

Понимая, что выход из колеи возможен только через десятилетия, попробуем представить, в каких условиях он будет происходить.

Тренд усиления социальности, на мой взгляд, продолжится, и Россия в перспективе до 2030 года будет двигаться к модели, которая близка к континентальной Европе – Германии, Франции, Швеции и Швейцарии. В этом будет заключаться новый социальный контракт, то есть обмен ожиданиями между населением и государством.  До 2010 года этот контракт основывался на потребительских ценностях: в обмен на лояльность власти давалась возможность зарабатывать, покупать, отдыхать в Турции и т.д. После политического кризиса Болотной и Сахарова власть нашла устраивающий население ответ на вопрос о постматериалистических ценностях – сверхдержава, империя. Возник геополитический контракт. Сейчас как раз наступает кризис геополитического контракта, который проявляется в снижении доверия к власти с 2018 года. Январское президентское послание – это попытка предложения нового контракта на основе социальной справедливости, то есть, в данном случае поддержки слоев ниже среднего класса.

Во внешней среде мы сейчас наблюдаем центробежное движение: Донбасс, Брекзит, противостояние КНР со своими южными и восточными соседями, санкции и торговые войны. Но это временный тренд. Глобализация – процесс не линейный, а волнообразный, колебательный. В конце XIX века, а затем в 1913 году был достигнут непревзойденный до сих пор максимум глобализации по показателям открытости финансовых, товарных рынков и миграции. Сейчас мир распадается на региональные блоки. Но потом он вновь начнет собираться, потому что это процесс циклический. Страны неизбежно двинутся навстречу друг другу при одном условии – если не будет мировой войны.

«Конечно, все эти прогнозы очень вероятностны. Мы не можем знать, что будет в 2035 г. Но значит ли это, что нам не нужно иметь ориентиры, чтобы двигаться? Нет, не значит».

На этот вопрос очень хорошо ответил директор Глобального института McKinsey Джонатан Вотцель: «В ситуации структурной неопределенности ваши собственные действия являются способом структуризации и снятия этой неопределенности».

Стратегия необходима не потому, чтобы плыть к точно угаданному будущему, а потому что это для нас есть способ двигаться, а для будущего – способ его структуризации. Одно можно сказать точно: разработав самую прекрасную стратегию, мы будем менять ее уже через пять лет.