Метка: Елена Омельченко

«Общество» рассыпается, если между разными группами и поколениями людей нет «общего», которое бы их объединяло. Но на каком бы уровне мы его ни искали, внимательный взгляд одновременно обнаруживает различия. Одна из практических задач социологии – разобраться с вопросами общего и разного, чтобы указать реальные основания единства. Один из возможных ответов – «новая культура доверия», которая формируется в нашем обществе прежде всего молодыми поколениями. Об этом рассказала социолог Елена Омельченко, специалист по социологии молодежи.

ЧАСТЬ 2

Формируются новые типы неравенства. Как это происходит? Связь с семьями для молодых по-прежнему значима. Поэтому имеет значение образование родителей, их социальный статус и социальная позиция. Мы говорим о мере обладания ресурсами, о доступе к культурной инфраструктуре, к образованию. Не происходит никакого стирания различий.

Географические различия тоже остаются очень важными. Даже информационная среда способствует формированию новых неравенств. Если мне важно единство между он- и офлайн коммуникацией, мне необходимо в городе место, где я могу поговорить, и между собеседниками будет связь. Важно, чтобы мне передавалось ощущение признания.

А ведь признания может и не произойти. По разным социальным обстоятельствам. И в результате такой потребности в признании люди могут чувствовать себя настолько изгоями и аутсайдерами, что им придется уехать, чтобы в другом месте найти «своих».

Поиск «своих» стал теперь более вариативным и устроен сложнее. В 12-14 лет человек формирует себя. Приходит озарение, кто они и какие они — «свои». Иными словами, с кем у тебя возможны телесные, интеллектуальные, эмоциональные связи, с кем ты чувствуешь себя в безопасности. «Свои-чужие», это самоопределение остается ключевой формой вхождения в социальность.

В поствоенном мире прошлого века было проще. Ты либо меньшинство, либо большинство. Большинство – это мейнстрим. Меньшинство – выбирает особый путь. Но сегодня это микс, вариантов намного больше, мейнстрим и особые пути образуют области пересечения.

Возникает специфическое мироощущение. Нет исключительно врагов, но нет и исключительно друзей. Культурный выбор все более индивидуален. При этом он никогда не окончателен. «Пожизненной верности» выбору не существует. Человек может быть гопником в дворовой компании лет до 16. Но вырывается, учится в другом городе и может включиться в любую группу.

Из-за того, что есть реальная и виртуальная коммуникация, позиционирование себя тоже усложняется. В сети я чувствую, на какие мои фотографии и высказывания реагируют, что оказывается приемлемым. А в классе я чувствую это уже по-другому. Разные каналы социализации ставят перед разными сходствами, различиями и неравенствами.

Опыт интернета формирует новый тип критичности. Возникает культура сетевой коммуникации. Включается понимание, что нужно обеспечить свою безопасность. Поэтому, например, у них растет порог критичности к фейковым новостям. Распознаются не только интернет-буллинг или троллинг, но и вообще всякое вранье, фейк, обман.

Так формируется новый тип доверия. Он возникает благодаря опыту отличения правды от неправды, реального от нереального.

Если ты хочешь, чтобы тебе доверяли, ты должен понимать – фальшь будет «расслышана». Уровень критичности будет возрастать. А носители нового опыта критичности могут научить и своих родителей распознаванию неправды.

И все это складывается в культуру новой искренности. Сама жажда признания формирует чувствительность к искренности, правде и справедливости.

Если взять пример из недавних событий. Почему они вышли за Навальным? Он попал в тип тот разговора и общения, которому они доверяют. Попал в новую культуру искренности. В следующий раз не попадет – и они не выйдут. Фальшь уничтожает предыдущее доверие.

Когда с ними пытается говорить официальная политика, даже через блогеров или реперов – они сразу распознают фальшь. Они чувствуют, что с ними говорят, как с придурками, которых можно обвести вокруг пальца. Дядя не понимает, что это он придурок. Они понимают прекрасно, и разговора с ним не будет. Что он им скажет, если он заведомо солжет?

Важно чувствовать язык, эстетику, мироощущение. Для слушателя это значит, что в нем признают субъекта.

Но раз за разом у них остается ощущение отсутствия правды, они ее не получают от политического истеблишмента. Ощущение неправды, в свою очередь, усиливает ощущение несправедливости.

В сетевых коммуникациях вырабатываются практики, отторгающие неправду. Там тебя никто не заставит поставить лайк под какой-то «фигней», иначе свои же будут высмеивать.

Конечно, идентичность может формироваться и в пространстве антисоциальности. Но и там свое ощущение справедливости и несправедливости, искренности и неискренности. Это актуально абсолютно для всех.

Очень много пишут о том, что растут асексуалы. А это тоже одна из ключевых находок субкультур — асексуальность. Отношения со своим телом выходят за рамки старого представления: забота о теле – сделать его сексуальным. Появилось очень много альтернативных образцов красоты. И формирование тела частично теряет такую цель как сексуальность. А с тем постепенно теряет саму внешнюю цель.

Тело становится самоцелью. Тело – для того, чтобы чувствовать себя здоровой, уверенной в себе и самодостаточной. Мужская привлекательность тоже не исчерпывается образцом крепкого волосатого мужика. Молодые и не только молодые мужчины делают маски, ухаживают за собой.

Это все сложно. Действует общая гендерная тревога. Но и другие вещи. Например, они не читают длинных романов. Им близок формат быстрого объяснения. Дело не только в ускорении темпа жизни. Дело в исчерпанности – ничего нового. А старое и так знакомо.

А в этом же ряду право на короткие отношения. Сначала молодёжь отвоевала право жить до свадьбы. Затем право партнёрских отношений. Мы – партнёры. Давай делить наши расходы на двоих. Это проще, легче и честнее.

Но это не потеря интереса к отношениям. Это изменение отношения к сексуальной риторике и к сексуальной телесности. Ведь само понятие «сексуальность» – что это вообще такое? Мне кажется, это особый культурный конструкт. Он изменчив, допускает пересборки, а может быть, его можно просто выбросить.

Мы присутствуем при очень интересном социальном перевороте, связанном с переопределением гендерных порядков, сексуальности и секса. Мы говорим о любви, о близости, о принятии другого человека или просто о сексе? Такой вопрос стоит.

Это момент поиска. Потому что запутали, замучали. Взрослые с их требованиями к правильному взрослению – на фоне жесткого расслоения, экономического кризиса.

Молодые мало способны рассуждать о будущем. Планирование, присущее старшему поколению, им очень сложно даётся. Год, два, максимум три, как дальше – не понятно.

Вот первокурсники — вдохновение, экстаз, радость. Куда всё это уходит к 4 курсу? Они начинают бояться выпуска. Магистратура помогает затянуть процесс необходимого выбора на рынке труда. Все подрабатывают и видят, что втиснуться очень сложно. Не так широки просторы нашего будущего.

Изменить его через имеющиеся инструменты они могут. Они вышли на улицу, чтобы их голос учитывали. Они хотели сказать, что с этим настоящим и будущим не согласны. Им хочется гордиться своей страной. Но в школе и вузе преподаватели им картонным языком объясняют, как они не правы и какие они безмозглые.

Новые поколения будут менять общество явочным порядком. Не через включение в систему, а в косвенных форматах. Как айтишники, которые робототехникой занимаются, как предприниматели в стиле «лофт», создающие более свободные, незарегулированные пространства.

Они будут создавать повсюду среды, где отсутствует вся эта дрянь, связанная с формальным присутствием и чуждыми предписаниям. Дрянь они будут вытеснять из жизни, просто потому что она неприемлема. Она «негигиенична» для них в социальном смысле.

Будет формироваться ощущение и желание нового, в разных пространствах и средах. Им важно общество как пространство свободы и независимости. Такое, где сами собой формируются анклавы «своих». Где можно реализовываться в более или менее безопасных обстоятельствах.

Через свои ценности, свои типы солидарности, типы сообществ и нормативы – они будут создавать себе в обществе сцены, которые постепенно сомкнутся своими границами. Это очень интересно и очень перспективно.

«Общество» рассыпается, если между разными группами и поколениями людей нет «общего», которое бы их объединяло. Но на каком бы уровне мы его ни искали, внимательный взгляд одновременно обнаруживает различия. Одна из практических задач социологии – разобраться с вопросами общего и разного, чтобы указать реальные основания единства. Один из возможных ответов – «новая культура доверия», которая формируется в нашем обществе прежде всего молодыми поколениями. Об этом рассказала социолог Елена Омельченко, специалист по социологии молодежи.

ЧАСТЬ 1

Поколенческий анализ имеет множество ограничений. Насколько его используют, настолько же его критикуют. Потому что обобщающие категории – «молодежь», «поколение», «подростки» – подразумевают, что люди равны друг другу только потому, что родились в определенное время. Очевидно, что это не так. Главное направление критики — поколенческий подход игнорирует такие базовые основания идентичности, как гендер, этнос, религия, дееспособность, география и многие другие значимые параметры.

Карл Маннгейм, которому приписывают первенство в поколенческом анализе, говорил о «поколении» как о людях, переживших общие потрясения. Это события широкого масштаба, которые переворачивают всю социальную систему. Нормативное, приемлемое — ставятся под вопрос. Ответы даются разные, но тревожащий вопрос – общий. В поколении живут общие переживания и схожие типа реагирования (фобии, страхи, ожидания, радости). Эти переживания помогают видеть и понимать друг друга поверх различий.

Идея особых поколений — X, Y, Z, Next, Screen, Pepsi — разрабатывается в рамках «маркетинговых» подходов. Образ с четкими чертами помогает очертить ниши аудитории. Так легче продвигать товары, предложения, услуги и музыку и все что угодно. Все эти «поколенческие ярлыки» не российского происхождения. Только о постсоветском поколении можно говорить как об аналоге этих образов. Например, поколения Y или Z узнаваемы и у нас в стране.

От поколенческих ярлыков («миллениалы», Z и прочее) мы не можем полностью отказаться. В любом случае это интересно и ярко. В этих образах совмещены научные категории и художественное мышление. Об Y говорят, что это digital migrants, а Z – digital natives. Поколение Y (им сейчас 20-25-30 лет) осваивало гаджеты, цифровую культуру. А для Z (14-14-16 лет) – гаджет уже часть их тела и личности. Это составляющая их идентичности. Любое новое качество гаджета для них личностная характеристика.

Их объединяет общий порядок в формировании самооценки. Навыки, приобретенные в цифре, переходят в офлайн. А навыки офлайн — переходят туда. Это общее пространство самоформирования и коллективного формирования идентичности. Например, если в гаджете я привыкла к постоянным оцениваниям со стороны других – лайки, комменты, еще что-то, то я этого же ожидаю в офлайне.

Отсюда повышенное желание публичного признания. Это проявляется в учебе, это проявляется в работе. Нужно постоянно хвалить, нужно за всякую мелочь давать оценку. Нужно постоянно держать контакт.

Их объединяет еще и общее давление со стороны взрослых, которые говорят об их «интернет-зависимости». Хотя дело не в зависимости, а в формировании своего «я». Это не уход в другую реальность и не подмена реальной идентичности на фантазии о себе. Сейчас этого уже нет, потому что это мешало бы свободному перетеканию онлайн в офлайн и обратно.

Субкультуры как некий закрытый анклав в чистом виде уходят. Между субкультурами и мейнстримом сначала возникают буферные группы. Они воспринимают отдельные элементы маркетинговых образов субкультуры. А потом происходит размывание закрытых субкультур. Открытые ими идеи уже не являются их исключительной «принадлежностью».

Именно в субкультурах, возникших уже после второй мировой войны, были сделаны культурные открытия. Они изменяли социальные порядки. Какие это культурные находки?

Унисекс, сформированный хиппи.

Идея жесткого патриархатного порядка, связанного с идеей национальной идентичности, чистоты крови, это скинхеды.

Идея антикапиталлистическая, то есть протест в отношении частной собственности, накопления богатства, карьеры в истеблишменте – это панк.

Эстетизация повседневности – это готы, например, идея эстетического преобразования тела, такой красоты, которая выходит из рамок нормативной женственности и нормативной мужественности.

И, наконец, идея чувствительности, эмоциональности, переживания как протест против рационализации мира – это эмо, аниме и так далее.

Созданные идеи продолжают жить, образуя разные комбинации. Их принимают в других сообществах, значит, можно использовать категорию молодежной солидарности. Векторы солидаризации социологи нашли. Это, конечно, гендер (патриархат или равенство), сексуальность (контроль или свобода), богатство (капитализм или антикапитализм). Естественно, это вера (религия или атеизм) и все более резко – глобальный мир (национализм или космополитизм).

Разнообразие комбинаций очень велико. Это уже не поколенческий подход. Это подход с точки зрения разнообразия – культурного и социального.

В наших исследованиях наиболее яркими оказались группы, сложившиеся вокруг городского спорта: велолюбители, скейтбордисты, паркур, воркаут. По сути, это новый тип городского, гражданского активизма. Молодежь явочным порядком претендует на участие в городе. Живой спортивный, телесный субъект ведет себя так, что его увлечения преобразуют жизнь в городе.

На втором месте – игровые практики. Самые разные: клубные и настольные игры, квесты, викторины, форумы, стендапы, интернет-игры.

Затем — волонтерство в разных формах. Причем человек может войти в несколько типов сообществ. Он не дает никакой присяги на верность. Популярность этих сообществ основана именно на их полной добровольности и независимости.

Молодежь ищет способы уйти от государственного контроля и от рынка. Явочное изменение жизни, своей и окружения, имеет конкретный вектор. Это антикапитализм. Это — анархизм.

Внутри этого «анархического» мира вопросом дискуссионным и разделяющим остается гендер. Некоторые сообщества он делит строго на разные части. Солидаризируясь по одним ценностям — здорового образа жизни, к примеру, они могут по-разному понимать женскую-мужскую нормативность, принимать или не принимать само право на разные интерпретации гендера.

Я думаю, еще лет 10 гендер будет ключевым моментом для всех вопросов, связанных с социальностью. Мы видим уже сейчас, что это ключевая точка напряжения общества и молодежи.