Зачем я везу музыку в места, куда можно добраться только на вертолете? — восстанавливаю справедливость

*Юрий Розум (фото предоставлено автором)

Можно ли изменить подход к обучению детей, не дожидаясь реформ? Оказывается, да — если найти точку приложения сил, энтузиазма и инициативы. Для Народного артиста России пианиста Юрия Розума такой точкой стали музыкальные школы в малых городах. Там он и его команда не просто дают мастер-классы или концерт, а создают новую работающую модель образования будущего: без зубрежки и запугивания, но с увлеченностью, страстью и смыслом. И доступного при этом — для всех.

Проект «Музыкальная мастерская», который «Газпром нефть» поддерживает и масштабирует вот уже восемь лет, — это пример того, как можно иначе учить детей даже в самой отдаленной северной глубинке. И этот урок важен не только для музыкантов.

Своей позицией профессор Российской академии музыки им. Гнесиных Юрий Розум поделился в рамках исследования «Платформы» о современной культурной трансформации.

1. «Зачем лететь на край света?»

Давайте, я начну с самого начала, с того, как это все возникло. Все получилось достаточно случайно, но, как мы знаем, все случайное закономерно. Я был в Сербии, в горах, на фестивале у Эмира Кустурицы. Там я познакомился с Александром Дыбалем из «Газпром нефти». Разговорились, я рассказал о работе своего фонда, о том, как мы пытаемся доносить музыку до тех, кто лишен доступа к ней. Он сказал: «Знаете, нам это интересно. Давайте попробуем сделать что-то совместно в городах, где работает компания».

Так родилась наша «Музыкальная мастерская». Сначала это были два города — Ноябрьск и Муравленко. Прошло это, мягко говоря, триумфально. Посыпались отзывы, отклики, просьбы вернуться. И понеслось.

Меня часто спрашивают: зачем вам, признанному музыканту, менять крупные города и гастроли по всему миру на поселки на Ямале? Представьте: вы летите на самолете в Салехард или Новый Уренгой, потом садитесь в вертолет и с командой летите два-три часа во всякие Яр-Сале, Тарко-Сале… Зачем?

А я всегда отвечаю вопросом на вопрос: скажите, если бы ваши дети жили в малых поселках, вы бы не хотели, чтобы они имели все то же, что дети больших городов? Они что, чем-то хуже? Они чем-то наказаны? Ребенок в Москве или Екатеринбурге вышел на соседнюю улицу — и попал на фестиваль. А здесь такой возможности просто нет. Дети ничем не виноваты, и они так же одарены, как и дети мегаполисов. Просто родились и живут в иных условиях. Мы едем, чтобы восстановить справедливость.

И я считаю, что это позиция не только моя, но и компании «Газпром нефть». Они не просто поддерживают какие-то дела или устраивают попсовые фестивали. Они хотят создать базу культурного населения, культурного поколения на тех землях, где работают. В этом смысле для меня это — образцовая компания.

Но когда мы впервые приезжали в эти города с прекрасными намерениями, нас зачастую ждала суровая реальность. Реальность, в которой саму музыку с самого детства… «убивают».

2. Убийство музыки линейкой по пальцам

Когда мы только начинали, картина была катастрофической. Я столкнулся не просто с отдельными недостатками, а с системой, уходящей корнями в прошлое. В поздние советские годы, а особенно в лихие 90-е, когда пошло рушиться образование, в нашем министерстве культуры расцвела самая настоящая схоластика.

Суть этой системы была в том, чтобы ученик прошел программу: сыграл это громко, это тихо, и шел дальше. Музыка превращалась не в искусство, а в трудовую повинность, в учебную обязаловку. «Надо сделать. А зачем?» — этот вопрос никто не задавал. Думали не о музыке, а о музыке как о повинности.

Помню, на одном из круглых столов ко мне подходили родители и жаловались, что учительница бьет ребенка линейкой по пальцам, если у него что-то не получается. И это были не единичные случаи — разные учительницы, и разные линейки. Я потом спросил этих педагогов: «Зачем вам в музыкальной школе столько линеек? Что вы ими измеряете?» Оказалось — это просто инструмент для устрашения, для «убеждения», такой метод воспитания.

Позже, с приходом нового руководства в министерство в лице Владимира Мединского, ситуация стала понемногу выправляться. Курс повернули в сторону человека, искусства, наладили нормальное финансирование. Но груз формализма, это неодушевленное занятие музыкой, где движущей силой было не увлечь ребенка, а запугать его, — все это еще было сильно.

Представьте: поэзию на иностранном языке учат, заставляя читать одни строчки громче, другие тише, без перевода, не объясняя, о чем там — о дружбе, о любви, о школе. Вот к этому же сводилось и преподавание музыки во многих школах. Детей учили не слушать музыку душой, не играть сердцем, а только механически двигать пальцами.

Результат такой методики — зубрежка. Ученик выходил на сцену, его руки играли, а голова и сердце отсутствовали. Он даже не слышал, что играет. Происходило убийство музыки и убийство творческого начала в ребенке. Именно против этого мы и привезли нашу «Музыкальную мастерскую». Наш багаж был набит не методичками, а живым звуком, который должен был пробиться через многолетние наслоения формализма и страха.

3. Музыка — язык, на котором можно говорить, слушать и чувствовать

Мы везем с собой совершенно другую культуру. Мы несем культуру красоты музыкальной, свободы музыкальной. Наша задача — не просто научить правильным нотам, а разбудить в ребенке слух. Не только слух ушей, но и слух души. Ведь главный вопрос, который мы задаем на мастер-классах: «Ты слышишь, что играешь?»

Часто оказывалось, что ребенок, годами учившийся музыке, даже не знает мелодию, которую исполняет. Его приучили играть только в сцепке двух рук, и стоило попросить его сыграть одну лишь мелодию без аккомпанемента — он впадал в ступор. Он ее не знал, не слышал. А какой тогда смысл в такой музыке? Зачем она нужна, если она ничего не говорит ни уму, ни сердцу?

Поэтому мы учим и педагогов, и детей самому главному — слышать. Слышать музыку, слышать, что идет из-под твоих пальцев, слышать то, что у тебя на сердце. И координировать то, что внутри, с тем, что выходит наружу. Музыка — это язык. В нем есть свои фразы, свои запятые, точки, многоточия. Есть паузы — и это не просто остановка музыки, а музыка тишины, в которую нужно войти и из которой нужно выйти.

Почему я настаиваю, чтобы все педагоги, которые приезжают со мной, не только учили, но и сами играли? Потому что одного объяснения мало. Нужно показать. Вот ты играешь так — и мелодии не слышно, она тонет под долбежкой аккомпанемента. Левая рука долбит, а правой мелодии не слышно. А если и слышно, то она абсолютно по складам, каждая нота отдельно, никакой красоты нет, она не поет, не говорит. А можно сыграть иначе? — Можно! Десятки вариантов!

Мы учим мелодию играть так, чтобы она царила над аккомпанементом. Показываем, как одна и та же фраза может звучать по-разному, в зависимости от того, что ты хочешь ею сказать. О дружбе, о любви, о зиме, о солнце. Играть — значит говорить этим языком. Если ты не понимаешь, о чем говоришь, зачем ты это делаешь?

Лучше двадцать минут прозаниматься внимательно, с толком, слушаясь, стараясь понять, стараясь найти свое звучание, чем сидеть два часа долбить и убивать этим и свои уши, и музыкальность, и саму музыку.

И знаете, происходит чудо. Сначала мы видим зажатых, почти онемевших детей. А через несколько лет — в тех же самых городах — к нам выходят ребята, которые играют свободно. У них горят глаза. Они начинают не просто исполнять ноты, а разговаривать с залом на языке Шопена и Чайковского. И это рождает новый, совершенно иной ландшафт — уже не только музыкальный. И вот мы подходим к важному вопросу — о результатах всей этой деятельности — что в итоге получают все участники этого большого дела, включая учеников, жителей города, и сам бизнес?

4. Профит бизнеса и всех — это новое культурное поколение

А какой, собственно, профит от всего этого? То есть, если говорить по-русски, наш итог и главное достижение — это новое культурное поколение.

Разве можно сравнить поколение мест, куда приезжают такие программы, как наша мастерская, с тем, что было раньше? У этих ребят совершенно другие глаза, совершенно другая речь. Разве можно сравнить это с тем, кто пьет, матерится и двух слов связать не может? Конечно, профит — огромный, колоссальный.

Это не менее важно, чем прямой бизнес наших партнеров. В конце концов, добыча газа и нефти — все это для чего? Для страны. А страна — это что? Это разные люди. А люди — это разные дети, прежде всего.

Я смотрю не только на музыкантов. В школах искусств я вижу, как дети рисуют — просто фантастика, у них совершенно другое мышление. Это правильное вложение. Когда я вижу, как в той же Сатке, после нашей многолетней работы, к инструменту выстраивается очередь из детей, которые сами хотят играть, хотят слушать друг друга, хотят общаться — я понимаю, что это и есть то самое правильное вложение. Очень целенаправленное, очень разумное, с большой и долгосрочной отдачей.

И глядя на этих детей, я вспоминаю свой собственный путь и тех, кого нам удалось поддержать. И понимаю, что самое ценное — это не масштаб, а глубина. И сейчас, когда проект живет и дышит сам, главное — не растерять это живое, хрупкое чудо человеческого таланта.

5. Важно накапливать, а не расточать — талант не должен стать разменной монетой

Когда я смотрю на этих детей — на их горящие глаза, на их смелость, с которой они теперь подходят к роялю, — я вспоминаю своих первых стипендиатов. Среди них были и Даниил Трифонов, получивший и «Грэмми», и Гран-при конкурса Чайковского, и джазовый виртуоз Олег Аккуратов, и скрипач Равиль Ислямов. Из более чем полутора тысяч поддержанных нами ребят сотни стали настоящими музыкантами — кто-то играет в лучших оркестрах мира, кто-то руководит факультетами, кто-то преподает.

Но наша задача — не создать конвейер по производству гениев. Талант — это особая зона ранимости. Это хрупкий материал, который с большей вероятностью может направить свою энергию на саморазрушение, если его вовремя не подхватить, не окружить пониманием и заботой.

Ведь талант сам по себе — не гарантия созидания. Это особые возможности, которые с таким же успехом, а может быть даже и с большей вероятностью, будут направлены на разрушение и саморазрушение, если его не подхватить и не направить. Мы постоянно держим руку на пульсе: общаемся с педагогами, с родителями. Иногда приходится настаивать на смене преподавателя, а иногда — оградить ребенка от самого опасного: от выгорания, от того, чтобы его талант стал разменной монетой.

Я никогда не запрещаю своим стипендиатам участвовать в программах других фондов. Чем больше людей помогают — тем лучше. Но я вижу, как некоторых детей сажают на концертный «конвейер», гоняя их на бесконечные гастроли. Ему некогда учиться, некогда совершенствоваться. В итоге — внутреннее опустошение, надлом. В таком возрасте важно накапливать, а не расточать. Лучше пережить кризис вовремя, уехав от всех роялей к озеру, чем сломаться.

Поэтому я не стремлюсь к бездумному расширению. Наш проект — это не бизнес-план, это живой организм. Каждый год к нам добавляются новые города, новые инструменты, появляются творческие лаборатории, где ребята начинают сочинять музыку, и педагогические форумы, где учителя со всей страны обмениваются опытом.

Главное лично для меня — сохранить эту хрупкую экосистему, эту атмосферу служения музыке, а не отчетам. Чтобы она развивалась естественно, без резких толчков и землетрясений. Чтобы каждый ребенок, где бы он ни родился, мог услышать, как звучит его собственная душа. И чтобы ему было что сказать этим звуком — миру.