Социальное воображение – ключ к построению будущего

Сегодня понимание будущего определяется не только экономическими факторами, но и качеством социального воображения. Как формируются представления о будущем для отдельного человека, группы или целой страны? Тимофей Нестик, доктор психологических наук, профессор РАН, заведующий лабораторией социальной и экономической психологии Института психологии РАН в рамках совместного проекта ЦСП «Платформа» и РАСО «Диалоги на Платформе», делится своим взглядом.

Механизмы формирования будущего

Можно говорить как об индивидуальном, так и о коллективном, совместном будущем. Если речь идёт о будущем страны, профессии, компании или региона, необходимо учитывать целый ряд социально-психологических механизмов, влияющих на его конструирование. Чем шире спектр групп и социальных категорий, с которыми человек себя идентифицирует, тем дальше он смотрит в будущее. При этом чем сильнее мы связываем себя с конкретной группой, тем позитивнее мы оцениваем ее долгосрочные перспективы.

На факультете психологии Московского государственного университета уже более 15 лет проводится эксперимент:  в рамках курса по психологии времени мы вместе со студентами отправляемся в Государственный геологический музей им. В.И. Вернадского РАН с задачей за определенное время найти самый древний экспонат. Хотя музей не является археологическим, и речь идёт не о человеческой истории, это упражнение позволяет усилить идентификацию с планетой и ее многомиллионными процессами. По возвращении повторный опрос и ответы на психологические шкалы показывают, что временная перспектива студентов расширяется: участники эксперимента готовы заглядывать в более отдаленное будущее.

Групповая идентификация – первый механизм в конструировании будущего – помогает выйти за рамки личного существования и повысить самооценку. В трудные, кризисные моменты именно это чувство общей судьбы поддерживает веру в то, что вместе мы способны преодолеть любые трудности.

Второй механизм, влияющий на совместное формирование будущего, – групповая рефлексия, то есть обсуждение того, каким было наше прошлое, каково настоящее и каким может стать будущее. Одной из ее форм является социальное воображение – способность включать себя в культурно-исторический контекст, а также строить альтернативные сценарии совместного прошлого и будущего. Эксперименты демонстрируют, что осознанная работа с прошлым, например, в формате корпоративной ретроспективы проектов, усиливает долгосрочную ориентацию и веру в коллективную способность достигать целей.

Третий механизм – формирование групповых эмоциональных состояний через идентификацию с коллективом. Коллективная тревога привлекает внимание у будущему, мобилизует наши психологические ресурсы. Но одновременно она запускает целый ряд защитных механизмов и, как правило, снижает готовность к поиску новых возможностей.

Четвертый механизм – лидерское видение, то есть социальное влияние, направленное на формирование образа желаемого будущего. Лидерам, особенно харизматичным, приходится находить баланс: их видение мобилизует коллектив и помогает достигать цели даже в условиях затяжной неопределённости, однако может «ослеплять», лишая возможности уловить слабые сигналы грядущих перемен, способных пересмотреть стратегию. Искусство стратегической гибкости заключается в удержании коллектива на долгосрочной цели – образе желаемого будущего – с одновременным использованием инструментов, позволяющих интегрировать краткосрочные и долгосрочные временные перспективы. Как выразился один из предпринимателей, «нужно всё время переключать свет ближних и дальних фар»: в зависимости от ситуации смещать внимание либо на линию горизонта, либо на требования сегодняшнего дня.

Русские не сдаются

Чем шире спектр групп и социальных категорий, с которыми мы себя идентифицируем – будь то «люди моей профессии», жители моего города, россияне или всё человечество – тем дальше мы смотрим в будущее. Вообще способность заглядывать в будущее тесно связана со способностью строить отношения с непохожими на нас людьми, с доверием и эмпатией. Если вспомнить концепцию «морализующих богов», религиозные представления о совместном будущем в крупных сообществах на заре истории, можно заключить, что социальная сложность предшествует способности мыслить масштабно и совершать мысленное путешествие в будущее.

Мы часто слышим о высокой тревожности нашего общества, но тревога может быть конструктивной, она позволяет собраться с силами. Гораздо опаснее депрессия, тесно связанная с чувством безысходности и неверием в возможность повлиять на будущее и настоящее. В нашем обществе оптимизм в отношении будущего страны сочетается с неверием граждан в свою способность на него влиять: лишь 12–15% наших сограждан верят в возможность влиять на политические решения. Это противоречие не позволяет реализовать мощнейший сплачивающий потенциал коллективного образа будущего.

Дальний горизонт как правило оценивается людьми позитивнее, чем ближний – защитная функция образа будущего, поддерживающая индивидуальную и групповую самооценку. Рост тревожности укрепляет жизнестойкость и готовность встретить вызовы, повышает интерес к будущему, но только в том случае, если мы доверяем государству и верим в способность совместными усилиями изменить ситуацию к лучшему.

С одной стороны, в нашем обществе высокое избегание неопределенности, поэтому мы ценим умение планировать и хотим, чтобы планы не менялись. С другой стороны, мы считаем, что в быстро меняющихся обстоятельствах планировать не имеет смысла. Исследования показывают, что для 94% наших соотечественников умение планировать имеет первостепенное значение. Однако, по данным ВЦИОМ, только 57% планируют свою жизнь, и лишь 29% – на несколько лет вперёд. Лишь 23% россиян могут отчетливо представить себе будущее страны через 5 лет, что указывает на размытость национального образа будущего.

Нужны специальные усилия, чтобы образ будущего стал связным и наполнился коллективными целями, мечтами и амбициями – это напрямую связано с верой в возможность влиять на настоящее. Исследования, проведенные как у нас в стране, в том числе в Институте психологии РАН, так и за рубежом, свидетельствуют: если мы не верим в свою способность влиять на настоящее, то мы утрачиваем будущее: мы не хотим думать о том, что от нас не зависит.

Ряд наших исследований – в период пандемии и в текущем геополитически сложном контексте – демонстрирует, что тревога по поводу будущего существенно сокращает горизонт планирования и веру в долгосрочное прогнозирование. Однако одновременно она усиливает другие компоненты долгосрочной ориентации, например интерес к будущему.

Свежие исследования из США и Турции показывают: в обществах, где ценятся личные свободы и индивидуальные достижения, оценка коллективного будущего ниже, чем оптимизм в отношении будущего своего и своей семьи. Это, вероятно, связано с преобладанием индивидуалистических ценностей, поскольку в Китае эту асимметрию не обнаружили.

В России заметен «водораздел» между поколениями. Молодежь оценивает своё будущее оптимистичнее, веря в свою способность влиять на него, тогда как старшие поколения полагаются на государственные гарантии и развитие национальной экономики как залог преодоления трудностей.

Будущее из научной фантастики

Общества, лишенные образа долгосрочного будущего, крайне уязвимы. Наличие позитивного, долгосрочного представления о будущем или хотя бы открытого диалога о нём является важным условием жизнестойкости – как для государств, так и для цивилизации.

Почти век развития России это подтверждает. После Великой Отечественной войны послевоенное будущее воспринималось как переход к процветанию – завышенные ожидания сыграли конструктивную роль, и первые два десятилетия прошли под знаком надежды, что способствовало бурному экономическому росту. 

Однако с середины семидесятых годов в мире начинает расти пессимизм – это видно по исследованиям лексических маркеров депрессии в англоязычных, испаноязычных, а затем и немецкоязычных текстах. Совместно с математическими лингвистами мы обнаружили, что в это же время, с середины семидесятых годов, в России сокращается использование словосочетания «долгосрочный». Эти же годы совпадают с началом экономического застоя и сворачиванием космических программ. В текстах стали реже встречаться глаголы, связанные с мечтанием – общество стало больше ждать и меньше мечтать. 

Стоит отметить значимость научной фантастики. Проведенные нами исследования показали, что те, кто предпочитает научную фантастику, отличаются менее выраженным социальным оптимизмом, но при этом верят в возможность влиять на будущее. Они демонстрируют развитое социальное воображение и высокую социальную сложность, то есть более готовы воспринимать мир во всех его оттенках, осознавая конкуренцию различных сценариев будущего и изменчивость человека. В этом контексте поддержка научной фантастики становится вопросом национальной безопасности – подход, успешно реализуемый, например, в Китае, где многомиллиардные средства вкладываются в развитие этого жанра. По-видимому, китайское руководство хорошо понимает, что нация, лишенная социального воображения, способна лишь копировать.

Когда люди совместно представляют будущее, особенно отдаленное, они готовы признать взаимодополнительность разных точек зрения, им легче договариваться друг с другом – фактор, принципиально важный для будущего нашей страны. Литература и кино, в частности научная фантастика, могут сыграть здесь важную роль, развивая нашу способность рисовать в своем воображении не только негативные, но и позитивные сценарии.

Человек остаётся проектом – нас гораздо больше, чем наше «здесь и сейчас». Обсуждение будущего позволяет видеть позитивные аспекты прошлого и извлекать из него уроки для решения сегодняшних и будущих проблем. Главное условие для этого — объединение людей разных взглядов вокруг коллективных созидательных целей.