Импровизация вместо инструкции: как живут арт-резиденции в регионах
Источник фото: https://piotrovsky.store/writer/zhenya_chayka/
Арт-резиденция — это формат профессиональной поддержки художественного процесса, создаваемый для художников. Она не занимается просветительской или развлекательной деятельностью — ее цель в создании условий для авторской работы и развития.
Эффект от резиденции зависит не от нее самой, а от того, в какой инфраструктуре и с какими задачами она существует. При музее она решает институциональные задачи, в культурном кластере — оживляет локальное сообщество, в жилом квартале — работает с идентичностью территории. Не резиденция формирует контекст, а контекст определяет ее функции. Только будучи встроенной в устойчивую систему, она способна давать результат; иначе — рискует остаться изолированным проектом.
Арт-резиденции все чаще появляются в городах, где нет театров, музеев и выставочных залов. Они не завозят искусство в готовом виде, а запускают процессы, которые меняют среду. Не сверху вниз — а изнутри. Мы в Центре социального проектирования «Платформа» поговорили с Женей Чайкой – куратором, исследователем, со-основателем Ассоциации арт-резиденций России, автором книги «Арт-резиденции и как их готовить». В 2012-2018 годах Женя курировала программу арт-резиденций Уральской индустриальной биеннале и сегодня продолжает развивать и исследовать эту институциональную форму. Мы попросили её объяснить, как резиденции укореняются в территориях, что делает их устойчивыми и какие модели работы с контекстом действительно приносят эффект. Разговор – не только о культуре, но и о проектировании, ответственности и праве на импровизацию.
От центра и периферии – к экосистемам
— В последние годы арт-резиденции стали появляться во все более разнообразных территориях – от столиц до моногородов. Какие социальные задачи, на ваш взгляд, они выполняют сегодня в российских регионах, и чем отличается эффект от резиденции в «центре» и на «периферии»?
— Я бы не стала противопоставлять «центр» и «периферию». Это устаревшая оптика. Важно не географическое положение, а контекст — культурный, институциональный, инфраструктурный. В одних местах уже есть действующие музеи, инициативы, связи с художниками, в других — только формируется сообщество и понимание, зачем все это нужно. Когда я говорю, что среда «насыщенная», я имею в виду наличие устойчивых институций, продюсеров, команд, которые умеют работать с художниками. В таких условиях резиденция может выполнять узкую, профессионально выстроенную задачу: поддержку авторского метода, исследование, эксперименты. А вот там, где культурной инфраструктуры нет или она только зарождается, от резиденции начинают ждать всего и сразу — и выставок, и вовлечения горожан, и «оживления» города. Это перегрузка, так не работает. Но и в этих разных контекстах резиденции могут вписываться в общую ткань территориальной жизни. Мы видим это на примере Сатки, где резиденция действует в связке с другими программами. Музей Заман — еще один пример: он работает с территорией совсем иначе, но в своей логике интеграции культурных процессов — столь же точечно и продуманно.
— Можно ли говорить о сформировавшейся типологии арт-резиденций в России – по целям, формату, вовлеченности в сообщество? Какие модели, по вашему наблюдению, работают устойчивее всего и почему?
— Типология – это мета-взгляд. Внутри мира арт-резиденций, знаете ли, мы не очень его любим, потому что мы – практики. И довольно часто наша практика оказывается герметичной. Иначе говоря, мы не делаем ничего сложного, но рассказывать об этом мы не любим. Наверно, ужасно хотим добавить таинственности к тому, что происходит. Но, если обратиться к моим наблюдениям, я бы сказала, что сейчас мы переживаем уникальный момент, когда резиденции осознаются как инструмент поддержки профессионального художественного процесса – и мы в стране формируем для этого что-то новое. Я бы даже сказала, новый путь, где мы – не то что Персефоны, Деметры, Орфеи и Эвридики – оглядываемся и на советский, и на европейский опыт, но при этом делаем то, что может работать здесь и сейчас.
О встраивании в кластеры, институциональных связках и риске «всемогущества»
— Какие кейсы, по вашему мнению, наиболее показательны с точки зрения реального культурного и социального воздействия на локальное сообщество? Что именно стало катализатором этого воздействия?
— Резиденции сами по себе не имеют мощности воздействия ни на что. В этой логике они работают, только если грамотно встроены в какую-то культурную – ну или даже, более узко, событийную – экосистему. Характерный пример — программа резиденций Уральской индустриальной биеннале, где работа с художниками является частью более широкой стратегии развития территорий Урала и малых городов региона. Или, скажем, резиденция в Выксе — «Икса-Эйр», — где художественные практики встроены в экосистему социокультурных проектов завода и города. Здесь резиденции не просто существуют рядом с другими институциями, они логически в них вмонтированы, поддерживают местное сообщество авторов и обеспечивают обмен с внешним миром.
— Как местные жители, администрации, бизнес вовлекаются в работу арт-резиденций? Насколько они готовы воспринимать художников и проекты как часть локального развития, а не как внешний культурный десант?
— Это сложная история. Локальное развитие – это как раз-таки задача местной администрации и инвесторов, а художники – всегда и везде развивают свой язык и метод. И загвоздка всегда в том, чтобы не допустить слипания и снежного кома в этом месте. Нужна грамотная команда проектировщиков, которая поможет развести цели, задачи и инструменты. Потребности территории удовлетворяют продюсеры и институции. Художники этим не занимаются, не могут и не должны.
— Что чаще всего мешает арт-резиденциям стать устойчивым институтом на месте – инфраструктурные, политические, экономические или социокультурные барьеры? Можете привести примеры, где эти барьеры преодолели, а где – нет?
— И снова это вопрос экосистемного подхода и проектирования. Думаю, единственное, что может мешать резиденциям – это вера в собственное всемогущество. Опять надо разделять: за всемогуществом – к художникам, а вот задача резиденций – в том числе ради обеспечения своего некоммерческого характера и принципа автономии творчества – выстроить вокруг себя устойчивую систему или встроиться в уже существующую. Пример, которому уже 14 лет, – это Музей-резиденция «Арт-коммуналка. Ерофеев и другие» в Коломне, где резиденция является частью музейного кластера. Резиденции – это всегда часть чего-то большего. На сегодняшний день большинство арт-резиденций в России — частные инициативы. Это могут быть кураторы, галереи, меценаты, проектные команды или девелоперы. Публичный сектор пока осторожно осматривается в сторону этого формата, но интерес со стороны регионов растет.
Именно у регионов сегодня есть возможность задать устойчивую модель: определить цель, в которую должна быть встроена резиденция, и развивать ее как часть институциональной инфраструктуры.
Летающие тарелки, теплицы и инвазивные виды
— Есть ли примеры, когда арт-резиденция переросла в более широкий институт – образовательный, социокультурный, экономический? Что этому способствует?
— Невозможно представить резиденцию вне системы — в 80% случаев она встроена в институциональный, образовательный, территориальный или корпоративный контекст. Иначе непонятно, зачем ей вообще быть. Например, меценаты или команды, развивающие бизнес в сфере культуры, часто начинают с резиденции, параллельно выстраивая полноценный культурный центр — с программами, аудиториями, инфраструктурой. Так, сейчас запускается резиденция в Черноголовке: ее цель — создать точку пересечения между научным сообществом и художниками, а значит, речь идёт не только об искусстве, но и об интеграции знаний, методов, подходов.
— Ваш опыт в Ассоциации арт-резиденций позволяет видеть картину системно. Насколько регионы отличаются по зрелости институций и готовности развивать такие форматы? Где сегодня наиболее благоприятная среда – и за счет чего?
— Зрелость институций нельзя привязать к какому-то конкретному региону. В Ассоциации арт-резиденций — участники из Калининграда, Петропавловска-Камчатского, Норильска, Дербента и многих других городов. При этом резиденция — это очень локальная история. Иногда она буквально «приземляется» на регион уже укомплектованной, системной и зрелой — и не требует от территории ничего. Для одних она выглядит как летающая тарелка (особенно в глазах администраций), для других — как теплица с хорошей рассадой, а для кого-то — как инвазивный вид. Впрочем, и это не всегда плохо. Шиповник, например, считается инвазивным для Калининградской области, но сегодня его корневая система удерживает песчаные дюны.
Фокус: методики, ошибки, интуиция – и зачем нужна осознанность
— Вы много работаете с вопросом вовлеченности – и художников, и местных сообществ. Какие форматы взаимодействия работают эффективнее всего, если мы хотим не просто «приезда художника», а реального совместного опыта?
— Я не думаю, что я лично как куратор работаю с вопросом вовлеченности. Я даже не думаю, что резиденции в целом работают с этим вопросом. Довольно часто резиденции, напротив, дают художнику возможность ни с кем не общаться. Думаю, тут стоит различать: то, как резиденция институционально выстраивает свои отношения с аудиторией – это один спектр задач; и работу с сообществами и вовлеченностью, которые могут быть частью кураторского или художественного метода.
Я не работаю с вовлеченностью, но мне тепло от того, что гости любых моих резиденций – давних и недавних – мне пишут или реагируют на мои посты.
— Насколько важна именно исследовательская, аналитическая составляющая арт-резиденций? Кто сегодня занимается осмыслением и оценкой их эффектов – и на что в этих оценках обращают внимание?
— Аналитической составляющей внутри резиденций может и не быть. Резиденции – это интуитивный формат. И несмотря на то, что как Ассоциация арт-резиденций мы уже больше пяти лет ведем методическую работу, все еще много резиденций, которые рождаются из ниоткуда, из мира, где не работают поисковики, скажем так. Это не проблема, это просто одна из особенностей, с которой можно только смириться.
Любой, кто может сказать, что измеряет социальные эффекты от культуры, наверно, может взять в свой пул и резиденции. Глобально в аналитическом смысле, на мой взгляд, для нас еще не пройден этап самоописания. И сознательно пролонгируя этот этап, как сообщество мы можем формулировать себе цели, исходя из тех эффектов, которые мы видим возможными. Зачем измерять, когда можно делать?
— В своей книге вы пишете о рецептах – как «готовить» резиденции. А какие ошибки чаще всего совершают те, кто запускает резиденцию в регионе впервые? Что чаще всего упускают из виду?
Мне кажется, я всех запутала этими рецептами. На самом деле, книга о том, что никаких рецептов нет, есть только параметры импровизации. Но с кулинарией, как с языком: чтобы нарушать правила, их нужно знать.
Аналогия с едой – она же очень простая, я надеюсь, я говорю это в книге: можно делать очень разное, до тех пор, пока это съедобно. Ошибки сами по себе не приводят к тому, что блюдо становится несъедобным. Возможно, оно становится не тем, что мы хотели, или оно кому-то не по вкусу. Это все больно, но с этим можно жить.
Пожалуй, есть пара «ошибок», которые приводят к несъедобности в моей терминологии – то есть к тому, что перед нами уже не резиденция. Это коммерческий характер деятельности и подмена работы с профессиональными художниками досугово-воспитательной работой. Особенно важно понимать: резиденция — не про «для всех и обо всем». Это работа с профессионалами. Поэтому тем, кто планирует запуск в регионе, стоит задать себе два главных вопроса: частью какой инфраструктуры будет резиденция и какова основная цель ее запуска. Не сама резиденция «делает» эффект, а система, в которую она встроена. Это может быть институция, образовательная платформа, индустриальный партнер или муниципальная программа. Без этого контекста проект рискует остаться формой без содержания. Сегодня большинство резиденций в России частные, но растет интерес со стороны регионов. Пока рано говорить о сформировавшемся публичном секторе, но именно регионы могут задать устойчивую модель. При этом важно помнить: эффекты от резиденции — будь то детализация художественной среды или рост локального авторского сообщества — проявляются не сразу. Минимальный срок, на котором можно судить о результатах, — от трех до пяти лет. Долгосрочность — главный признак зрелой программы. Для регионов на старте важно: найти устойчивого институционального партнера (музей, НКО, университет), создать команду модераторов, продумать горизонт планирования не менее чем на 3 года и заранее определить, как резиденция будет встроена в культурную или городскую стратегию.
Фокус: художники, рынок, взаимосвязи с другими институциями
— Как вы оцениваете взаимодействие арт-резиденций с другими институтами – образования, урбанистики, туризма, предпринимательства? Насколько возможны межсекторальные связки, и есть ли примеры такого «сращивания»?
— Мы уже говорили, что резиденции – всегда часть чего-то большего. Поэтому связи неизбежны. Многие резиденции занимают проактивную позицию в их выстраивании. Но и Ассоциация – как сообщество экспертов этой сферы – всегда открыта к взаимодействию по выстраиванию связок и связей.
— Как изменился сам запрос художников за последние годы? Что они ищут в резиденциях – и насколько это совпадает с ожиданиями от них у институций и территорий?
— Это вопрос на триста страниц, я об этом книгу пишу. Если совсем кратко: российские художники увидели резиденции как инструмент, который есть внутри страны, стали более активно и уверенно им пользоваться. Однако, кто эти художники и сколько их? Вопрос емкости рынка резиденций – один из самых болезненных для сообщества. Но и один из самых увлекательных. Потому что как Ассоциация арт-резиденций мы никогда не говорим о резиденциях без участия художников.
