Будущее как маяк: почему нам нужна визуализация ценностей
Как возникает образ будущего — у отдельного человека, у социальной группы и у государства? Что важнее: научное знание или эмоциональный контекст? И почему в этой гонке победит не тот, кто точнее все рассчитает, а тот, кто сможет визуализировать свои ценности так, чтобы они стали «своими» для миллионов? Об этом в рассуждает Елена Брызгалина, заведующая кафедрой философии образования философского факультета МГУ имени М.В.Ломоносова.
Как рождается образ будущего
Когда мы говорим об образе будущего, важно понимать: это всегда чувственное восприятие. Оно может принадлежать разным субъектам, и они по-разному видят направления развития и желаемые цели. Образ будущего — многоуровневый.
На стратегическом уровне — институциональном — будущее проектируют государство, корпорации, исследовательские центры. Они могут позволить себе отрыв от настоящего, допускают проектирование как целенаправленное создание желаемой картины. Здесь возможен полет мысли, здесь меньше жестких механизмов обусловливания.
Но для социальных групп и отдельного человека будущее — это всегда экстраполяция. Мы, в силу своей пространственно-временной конечности, просто продлеваем себя в завтрашний день на тот промежуток, который нам доступен. Это более прямой путь, основанный на нашем нынешнем состоянии, на степени удовлетворенности настоящим, на наших страхах и надеждах.
Человек не мыслит будущее в вакууме. Ему нужен материал, и этот материал он черпает из множества источников. Это могут быть научные (и/или лженаучные) знания, эмоциональные реакции, образы, опыт действий. Но ключевую роль играет контекст. Активные контексты — будь то музейная выставка, театр или системное образование — создают условия для диалога человека со знаниями, для формирования эмоций и, в конечном счете, для действия. Если контекста нет, образ будущего не выстраивается.
При этом для человека важна не столько полнота, достижимость или обоснованность образа будущего, сколько его личностная значимость. А за значимость отвечают ценности, то есть личностная значимость целей и возможных способов движения к ним. Можно знать, что такое добро и зло, но если твой собственный опыт доброго поступка обернулся злом, эмоциональной ценностной привязки к будущему не возникнет.
Почему креативные индустрии важнее высокого искусства
Здесь мы подходим к роли посредника. Часто спрашивают: может ли искусство стать мостом между умными концептуальными разработками и простым человеком? Я бы сказала иначе: этот мост строят не столько классические формы искусства, сколько креативные индустрии.
Элитарное искусство может влиять на лиц, принимающих решения, закладывая смыслы в документы. Но то, с чем человек реально сталкивается в жизни — это музейная деятельность, театр, анимация, медиа, архитектура, промышленный дизайн, даже гастрономия. Все эти индустрии воплощают в своих продуктах ценности в чувственно-наглядной форме.
В этом и заключается главная функция креативных индустрий: визуализация ценностей. Все наши ценности — это абстрактные понятия. Они как маяки: светят, но границы светового луча разглядеть сложно. Продукты креативных индустрий дают человеку контекст, предмет, пространство, способ действия. Они моделируют то, как можно обращаться с ценностями, выступающими мотивационными основаниями движения к будущему, как разрешать ценностные конфликты.
Поскольку источников формирования образа настоящего и будущего мира множество, смысловые противоречия и ценностные конфликты неустранимы. Ценностные конфликты есть и между цивилизациями, и между социальными группами, и между людьми. Но креативные индустрии способны показать, как можно действовать в условиях этого конфликта. Как минимизировать риски, если избежать их полностью невозможно. Проигрывание ситуаций, эмоциональный перенос их на себя — вот что помогает человеку понять: мое — не мое, должное — недолжное, желательное — нежелательное.
Кстати, о кинематографе. Сейчас, на мой взгляд, нам очень не хватает демонстрации тонкой связи между локальным и общим. Возьмите, например, сериал «Задача трех тел». Я смотрела обе версии, и китайская, безусловно, выигрывает. Там через эстетику и научные аллегории показано, как действия одного человека через годы влияют на судьбы всех. Мне кажется, в нашем кинематографе сейчас слишком много сосредоточенности на локальных задачах сегодняшнего дня, на фиксации имеющегося ландшафта, без отсылки к тому, что может быть иначе. Ценности не надо искать в области моды или политической конъюнктуры. Они лежат в сфере необходимого: сохранить факт жизни и наращивать его качество. Но дать современные интерпретации путей к этим целям жизни — вот актуальная задача.
Внутренний конфликт: что упускает современное искусство
Здесь я бы хотела подчеркнуть важный момент. В современном искусстве слишком много внимания уделяется разности групп. Противостояние бизнеса и государства, общества и власти — это самая примитивная трактовка ценностного конфликта. Но человек внутри оказывается статичным, не ищущим, не проходящим через внутреннюю борьбу. Вся конфликтология вынесена вовне.
А нужно ровно наоборот. Самое сложное, с чем надо работать — это внутренний ценностный конфликт человека. Человек может иметь разные основания для действия, Но не может сделать шаг, опираясь сразу на несколько оснований. Например, отказаться от вакцинации, чтобы избежать поствакцинальных осложнений или внести вклад в коллективный иммунитет через вакцинацию, включить критическое мышление или действовать, исходя из доверия науке. Эти конфликты неизбывны, их надо уметь разрешать. И именно их разрешение, показанное средствами искусства, дает человеку пример и опору. Иначе мы транслируем идею тотального недоверия, что все против всех и ничего общего нет. Но поодиночке нам не выжить.
Война интерпретаций: кто победит в конкуренции картин будущего
Если мы признаем, что стратегические картины будущего существуют и конкурируют, то мыдолжны понимать: эта конкуренция идет не на уровне деталей,например, как будут выглядеть люди и чем они будут питаться. Конкуренция идет на уровне иерархии ценностей и их интерпретаций.
Против свободы никто не возражает. Весь вопрос в том, как ее интерпретировать. То же самое со справедливостью. Россияне очень ориентированы на справедливый образ будущего, но по Аристотелю справедливость уравнивающая и справедливость распределительная — это разные справедливости.
Сегодня Россия и Китай, на мой взгляд, уже вступили на путь оформления своих ценностных картин. В Китае это Доктрина стержневых социалистических ценностей, у нас — указ президента № 809. Это попытки структурировать представление о ценностях, зажечь те самые маяки. А вот как к ним идти — это уже сфера свободы человека, предмет выбора социальной группы. Западный мир слишком «растекся» в понимании индивидуальности как блага. Последние события показывают, что им тоже придется искать новый баланс между индивидуальным и коллективным благом.
Транслировать, безусловно, нужно те ценности, которые не ставят под сомнение существование человечества. Трансгуманистические идеи, передача субъектности искусственному интеллекту, отказ от антропоцентризма — это путь к самоубийству человечества. Но здесь есть сложность: единой картины для всего человечества не существует. Культурные и цивилизационные различия неустранимы. Их может стереть только общий враг — инопланетяне или глобальная катастрофа.
Поэтому преимущество получит та общность, которая предъявит ценности, наиболее приемлемые для всех именно с точки зрения перспектив существования. Хотя, как ни странно, сама ценность «перспективы существования» универсальна далеко не для всех.
Технологические и гуманитарные зерна будущего
В современной литературе даже появился новый термин — «навык работы с будущим». Он включает гибкость, умение подстраиваться, сочетание стратегического и тактического мышления, критическое мышление и коммуникацию. Это те компетенции, которые позволяют человеку не терять себя в условиях хрупкости и неопределенности.
Технологии не работают без гуманитарного наполнения. В нашей культурной традиции есть важная особенность: отсутствие абсолютизации индивидуального, идея соборности. Мы не мыслим себя абсолютно автономными. Возьмите генетическую информацию: по закону она персональная, но на самом деле она семейная, общая. Если у тебя есть генетические данные, ты ответственен перед родственниками, вы должны принимать коллективное решение относительно рисков, например. Это прямое проявление соборности в биомедицине.
Образ будущего как самоидентификация
В конечном счете, будущее — это всегда способ самоидентификации. Думая о будущем, мы говорим о себе как о субъекте. Мы ставим цели и считаем, что можем действовать, чтобы их достичь. Вопрос в том, насколько устойчиво мы идентифицируем себя с той или иной группой.
По мере социализации уровни самоидентификации меняются: я член семьи, я принадлежу к этносу, я гражданин страны. И в той мере, в какой эта идентификация высока, человек формирует образ будущего с поправкой на позицию надиндивидуальной общности. Если этот образ предложен человеку, но не связан с его идентичностью, он не будет восприниматься как руководство к действию. Это чужое, это навязано, это против автономии. Человек будет сопротивляться.
Поэтому, формируя образ будущего, мы всегда уточняем: кто мы? Куда мы идем? И в соответствии с этим описанием начинаем действовать. Будущее не предопределено. Но оно всегда подсвечено ценностями, которые мы выбрали.
