Измерители счастья
На одном социологическом собрании вновь затронули вопрос измерения счастья. Эту тему хотелось бы обсудить подробнее.
Социологи (вслед за ними — политики, корпоративные менеджеры) регулярно говорят об уровне счастья: общества в целом, отдельных групп, территорий или компаний. Есть многочисленные индексы счастья или их производные, в том числе глобального охвата. Примеры — World Happiness Report или Gallup Global Happiness Index. Есть и российские аналоги. На основе таких замеров выделяются более и менее счастливые нации или динамика в одной стране.
Процедура стала привычной: допускается, что счастье можно выделить как отдельный объект описания и измерить. И все же многие, наверное, чувствуют неловкость, связанную с невыразимостью, нестабильностью и субъективностью счастья. Нет даже единого понимания, что мы называем счастьем: это эмоция, экзистенциальное состояние или набор атрибутов?
Когда социологи говорят об индексе счастья, в реальности само переживание счастья не измеряется — это практически невозможно. Измеряют его заменители, так называемые прокси-показатели: удовлетворенность жизнью, ощущение безопасности, доверие к институтам, здоровье, социальные связи, чувство контроля над будущим. Как правило, респондентам предлагают шкалу, по которой они фиксируют удовлетворенность этими показателями, затем происходит их усреднение.
Счастье представляется конструктом, который можно сложить из разных элементов. Такая гипотеза легла и в основу социальной инженерии, масштабно практикуемой с XX века.
Сложности возникают уже с коннотациями понятия. В западной когнитивной модели happiness — то, что можно выразить через атрибуты, измерить и сравнить с другими. В русской культуре (но также во многих азиатских) счастье — это интимное и ускользающее состояние.
Один из последних крупных российских философов Владимир Бибихин говорил: счастье завершается в момент его фиксации, включения рефлексивного «Я». Он полагал, что счастье — состояние самозабвения, полноты жизни, в котором человек не может встать во внешнюю к себе оценивающую позицию.
Ну и что? Можно же измерить эти факторы, понимая под ними условия счастья? Да, но картина будет крайне неполной. На примере отдельного человека мы знаем: счастья может не быть даже в состоянии полного внешнего комфорта. Нет, например, смысла жизни, ответа на вопрос: «Зачем все это?». Потеря смысла может быть и у социальной группы.
Но даже если мы останемся на уровне атрибутов, насколько здесь возможна универсальная модель с учетом разности культур и прогрессирующей дифференциации общества?
Отсюда — парадокс: ряд стран, занимающих высокие позиции в индексе счастья (Финляндия, Швеция, Япония), одновременно отличается долей самоубийств, существенно превышающей показатели середняков.
У Пушкина есть знаменитые строки: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Здесь состояния покоя и воли, данные одновременно, выступают заместителями счастья: обладать простором действия, возможностью и спокойствием — в таком состоянии и проявлена полнота бытия. Но далеко не каждой культуре свойственны такие определения. Или, опять же, у Александра Сергеевича: «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю»: счастье оказывается связанным с балансировкой в пограничных состояниях.
Поэтому с операционным понятием счастья надо обходиться очень осторожно: возможно, его вообще стоит исключить из социологических замеров в прямом виде или применять с большим количеством оговорок и поправок.
Автор: Алексей Фирсов
