Skip to main content

Автор: manager

Общество и государство после «идеального шторма»

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Ряд известных российских социологов и социальных психологов представили свой взгляд на тему «Потери и приобретения в кризис. Запрос общества на новую социальную среду» (конференция, организованная Центром социального проектирования «Платформа»). Спикеры — Симон Кордонский, Тимофей Нестик, Алексей Фирсов, Илья Штейнберг — обсудили, насколько сегодня можно говорить о доверии власти, институтам, информации как о реальном факторе, сплачивающем общество? Насколько доверие к институтам связано с поведенческими практиками? Что произошло с людьми за период после введения карантина, изменились ли они?

И.о. заведующего лабораторией социальной и экономической психологии Института психологии РАН Тимофей НЕСТИК:

«РЕСУРС ЖИЗНЕСПОСОБНОСТИ НАШЕГО ОБЩЕСТВА В УМЕНИИ ДОГОВАРИВАТЬСЯ»

Что будет после страха, психологическое воздействие которого на людей быстро падает? Отвечая на этот вопрос, психолог Тимофей Нестик говорит об опасности разрушения общественного договора и видит выход в переходе к позитивной мотивации, позволяющей прийти к взаимопониманию внутри общества.

Пик страха пройден. Данные ВЦИОМа показывают, что уровень страха постепенно снижается. Одновременно растет число людей, считающих, что этой угрозой мы не можем управлять. О чем это может говорить? Давайте разберемся со страхом. Страх — это оценка риска. Если говорить не о переживаниях, а о представлениях уровня угрозы, то эта характеристика зависит от целого ряда эффектов, которые мы сейчас наблюдаем.

О риске говорят в основном языком чисел, то есть абстрактных пиков и спадов. Но мы всегда недооцениваем риски, о которых говорят на таком абстрактном языке. Мы вообще склонны отдалять от себя риски во временном, пространственном и вероятностном измерении. Всем нам свойственен эволюционно выработанный оптимизм — мы верим, что эту шальную пулю пронесет мимо нас. Чтобы успокоить себя, мы новые, неопределенные угрозы связываем с чем-то уже известным, особенно в случае отсутствия в личном опыте аналогичных событий. И вот мы сравниваем новый вирус с сезонными заболеваниями типа гриппа. Конечно, мы можем сильно заблуждаться, но зато тем самым делаем угрозу для себя немного понятней.

Интересно, что падение страха ведет к росту недоверия к государству и СМИ. Отчасти это связано с тем, что запугивание, когда оно совмещается с чувством беспомощности, приводит к обратным результатам. Власть надеется, что вот она еще немного припугнет, и мы станем намного более послушными. Но в действительности все иначе. Если мы чувствуем, что никак не влияем на безопасность свою и близких, это автоматически приводит к недооценке объема последствий и к тому, что можно назвать депроблематизацией. Связь между верой в неуправляемость угрозы и низким доверием к государству, а также к официальной информации очень важна для понимания того, что будет происходить дальше.

Но если страх уходит, что же влияет на состояние общества вместо него? После психологического принятия сложившегося положения сильнее всего влияет представление о том, как будет вести себя большинство. Можно выделить еще один фактор влияния — сопереживание другим людям, которое повышает готовность заглядывать в будущее. Примеряя на себя точку зрения других людей, нам легче обсуждать наши перспективы, по крайней мере, с точки зрения экономических последствий. И в этом смысле ставка на сопереживание, на убеждение людей в том, что мы все-таки можем уберечь друг друга, более продуктивна, чем нагнетание страха.

Сила воздействия разных факторов очень зависит от конкретных социальных групп. По возрастным группам получается следующая картина. До 45 лет одним из факторов, влияющих на соблюдение санитарно-эпидемиологических норм, является сопереживание другим людям, которых мы не хотим заразить и поставить в сложное положение. А после 45 лет сопереживание уже не влияет на соблюдение ограничений, более значимым оказывается недоверие к другим в том, что те по своей воле будут соблюдать правила предосторожности. Если на большинство нельзя положиться в том, что они будут соблюдать санитарно-эпидемиологические нормы, то мы должны позаботиться о себе сами. Вместе с тем только возраст нельзя считать решающим фактором.

В реальности социальные типы не сводятся ни к возрастным группам, ни к местным сообществам. Да, конечно, если большинство соблюдает правила, а мы нет, то человек будет чувствовать себя некомфортно, входя в магазин без маски и встречая осуждающие взгляды. Но мы ведь сравниваем себя не только с окружающими людьми в магазине, но и с нашими знакомыми в социальных сетях, которые живут в разных городах, где могут быть другие подходы к регулированию этой ситуации. Так что основания для выбора референтной группы у каждого человека свои. Так можно ли при таких различиях вывести общие следствия из того, что сейчас происходит? Да, можно.

Дело в том, что такого рода угрозы обнажают крах общественного договора. На деле он был заметен уже и раньше, что видно и по российским, и по международным исследованиям. Парадокс пандемии в том, что, с одной стороны, эпидемиологические угрозы сплачивают людей. С другой — обостряют проблемы взаимодействия с государством: что мы ему должны, и что оно должно нам. В условиях кризиса возрастают упования на государство и прочие институты общества, но при дальнейшем нагнетании страха и усилении неопределенности, когда эти упования становятся все более иллюзорными, лояльность к власти больше не гарантирует защиты. При этом возникает эффект завышенных ожиданий, когда и гражданам, и чиновникам кажется, что в условиях кризиса другая сторона должна пойти на встречу. Но солидарность, основанная на страхе, быстро разваливается.

Можно ли перейти к более эффективным мерам? И наши, и зарубежные исследования показывают, что обращение к заботе о близких нам людях оказывается более эффективным инструментом побуждения к соблюдению эпидемиологических правил, чем запугивание или принуждение с помощью полицейских мер. Но это знание мало чем нам поможет, потому что на деле мы вряд ли способны заставить власть что-либо сделать вопреки ее собственным интересам. К тому же «власть» – это слишком собирательный образ. В реальности это разные люди с очень разными интересами. Тем не менее, экспертное мнение психологов-практиков в один голос говорит, что нужно отказаться от нагнетания тревоги в СМИ. Травматизирующий эффект от этого гораздо выше, чем полезные следствия. Как можно было бы добиться более обнадеживающих результатов?

Нужны позитивные стимулы, которые подталкивали бы людей к соблюдению правил. Давно уже звучат советы публично увязать заботу о здоровье своем и окружающих — с официальными выплатами. Например, увязать прохождение тестирования на наличие антител — с поддержкой, которую власть оказывает адресно. Ресурс жизнеспособности нашего общества состоит в том, чтобы научиться договариваться друг с другом в трудной ситуации. Вот на что мы, психологи, надеемся, рассматривая разные сценарии развития событий.

Полевой исследователь и методолог Илья ШТЕЙНБЕРГ:

«ПРИДЕТСЯ ПРИВЫКАТЬ К НОВОМУ СТАТУСУ И НОВОМУ МИРУ»

Особенность текущей ситуации в том, что переизбыток информации приводит к дефициту достоверного знания, говорит Илья Штейнберг. Оставшись лицом к лицу с экстремальной ситуацией, люди последовательно проходят несколько стадий адаптации к ней, но не у всех она проходит одинаково успешно.

Падение доверия было ожидаемо, потому что в экстремальной ситуации критерии доверия и недоверия становятся жестче. Они определяются через ожидание определенных действий в неопределенной ситуации. А сейчас для многих сложилась ситуация настолько экстремальная, что утрата доверия — нормальная реакция на ненормальные обстоятельства. В итоге все надежды, тревоги и ожидания сосредоточились на своем ближнем круге.

Уровень доверия прямо зависит от того, насколько люди верят в то, что им говорят. Проблема в том, что у нас есть информация, но нет знания, потому что эта информация слишком разноречива. Все, что мы имеем – только мнение, которое можно определить как недостаточное знание. Даже когда мы, профессионалы, пытаемся вникнуть в имеющиеся описания ситуаций, например, по уровню смертности, мы остаемся в недоумении. Как считать смертность, в конце концов? Весь мир считает по методике ВОЗ – фиксируя «смерть с вирусом», а в России — «смерть от вируса», отсекая все сопутствующие заболевания и фиксируя только вирус как непосредственную причину летального исхода. Если ситуацию в Нью-Йорке пересчитать на ситуацию в Москве, то у них смертность завышена в 15 раз. В результате даже у профессионалов представление о том, что действительно происходит, оказывается достаточно неопределенным, и понятно, что «доверию» здесь просто нет места.

Люди находятся на разных стадиях переживания ситуации и, соответственно, ожиданий от нее. На ранней стадии человек говорит: «Я хочу, чтобы все было как прежде. Я не верю, будто все радикально изменится». Ухудшение психологического состояния на этой стадии прямо связано с затягиванием перспективы возвращения к прежнему положению дел. Но, по мере того, как перспективы становятся все туманней, у людей возникают новые идеи, связанные уже с адаптацией к изменившейся ситуации. Мы понимаем, что как раньше уже не будет, и что можно попытаться и в новой реальности увидеть какие-то возможности.

Нашу текущую ситуацию часто сравнивают с девяностыми. Когда люди остались без работы и поддержки, когда источники существования оскудели, и нужно было рассчитывать только на себя. Когда многие начали делать то, чего от себя не ожидали. Учителя, завлабы, инженеры начали торговать, открывать бизнесы, нарушать законы и рисковать жизнью, поняв наконец, что они все могут пережить и что, пока ты жив, ничего не потеряно. Но сами же респонденты указывают несколько коренных отличий. Тогда было мало поддержки, но зато много свободы. А сейчас — мало свободы и вместо поддержки декларативная «забота» государства о гражданах. Если же и поддержка, то далеко не всем. Другое отличие – тогда произошел прорыв плотины невостребованных компетенций, шла конвертация знаний и умений в какие-то новые скилы и компетенции. Но сейчас остро стоит вопрос, много ли вообще людей обладают такими компетенциями, которые можно во что-нибудь конвертировать.

Самая сильная метафора, с которой я столкнулся, была от представителя бизнеса. Представьте, говорил он, мы летим самолетом, в котором есть бизнес-класс и эконом-класс. Но наш самолет уже прошел точку невозврата и летит в неизвестность. Конечно, в бизнес-классе сидеть комфортней, как и вообще здоровому и богатому человеку легче переносить опасности, чем бедному и больному. Но самолет-то у нас один, и на траекторию его полета ни богатство, ни знаменитость уже никак не влияют.

Казалось бы, тревожность и депрессивность должны «плющить» всех одинаково. Но все же есть категория людей, которой именно в карантине жить хорошо. Сошлюсь на неврологическую метафору. Симпатическая и парасимпатическая системы у нас – это как газ и тормоз. Симпатическая при сильных стимулах превращает нас в боевую машину. А парасимпатическая переводит в релаксирующее состояние. В первые дни изоляции у людей с деятельностной ориентацией возникает масса идей: записаться на все вебинары, много чего еще сделать полезного. Но потом из-за перенапряжения парасимпатической системы наступает спад. Больше всего страдают от него, условно говоря, «борцы». Не с кем драться, морды у ковида нет, чтобы ее набить. Наступает депрессивное состояние. А вот те, кто привычно замирают по жизни, кайфуют, потому что с них снято вечное чувство вины за «не сопротивление» трудностям и отказ от поиска лучшей доли. Все одинаково замерли в изоляции –ну и мы должны сидеть. В этой ситуации им реально комфортно.

Но люди, сами делающие свою биографию, демонстрируют удивительные способы превращения обстоятельств в возможности. Среди них много предпринимателей, которые рассуждают примерно так. Да, обстоятельства изменились, но я-то нет, и моя ценность как человека не изменилась. Пусть многие планы и надежды я похоронил, но это уже не первая зима. Люди с такой позицией в конце концов выбираются из депрессивного состояния и становятся даже более успешными. Больше всего это похоже на работу горя: отрицание утраты — ее оплакивание и организация поддержки окружения – формирование нового отношения к потере и продолжение жизни. Так вот на начальной, депрессивной стадии как раз и падает доверие к институтам и окружающим. Но затем наступает стадия адаптации – нужно решать кучу новых проблем в изменившихся условиях. Приходится привыкать к новому статусу и к новому миру. Главное – быть здоровым. Потому что пока мы живы, ничего не потеряно.

В отношении власти тоже начинается процесс осмысления и взаимного приспосабливания. Первое время происходит дистанцирование от власти и попытка изолироваться от нее: «государство нам вообще не нужно, оно только мешает жить». Вообще, исторически у нас сложилось так, что образ лучшего правления — когда вы (то есть власть) сами живете и нам даете жить. Просто не лезьте особенно в наши дела. А когда эта условная договоренность нарушается, действия власти опознаются как противоречащие здравому смыслу. Хорошая новость состоит в том, что ведь и эта ситуация исторически нам достаточно привычна. За этим стоит история нашего народа, и она подсказывает, как нам действовать – подсказывает не только народу, но и власти. Так что ресурсы для адаптации к новой ситуации у нас на самом деле очень большие.

Завкафедрой местного самоуправления НИУ ВШЭ Симон КОРДОНСКИЙ:

«ЭТО НЕ ПОЛИТИЗАЦИЯ, А КАРНАВАЛЬНЫЙ БУНТ»

В своем выступлении на онлайн-конференции известный социолог Симон Кордонский рассказал о возможности нарастания конфликта между управляющими структурами государства и населением. Для смягчения этих тенденций необходимо заранее понять, в какие формы могут вылиться протестные установки и как может измениться «сословная» структура нашего общества в наиболее вероятных сценариях развития событий.

 «Доверие» – это только формальная реакция на вопрос «Доверяете ли вы?». Что бы нам ни писали в анкетах, когда начинается содержательный разговор, особенного доверия к власти не прослеживается. Во всяком случае, с ним тесно соседствует подозрение, что в каких-то инстанциях людьми пробуют манипулировать и что в личной и хозяйственной жизни на эти «инстанции» положиться нельзя, а значит, нужно самим решать свои проблемы. Вполне ожидаемое следствие состоит вот в чем: как поступать в ситуации пандемии, каждый решает сам.

Что произошло после первоначального испуга? Исходный страх возник из-за того, что никто не понимал степени опасности. Часть граждан решила пассивно переждать ситуацию и самоизолироваться. Об этой части граждан ниже – она очень важна. А другая часть не самоизолировалась, но продолжала работать. Я периодически делаю в интернете запросы на услуги, и вот что интересно. Увеличился объем парикмахерских услуг — масса людей готова приехать к мастеру на дом. Куча заведений предлагают поесть – и не на вынос, а через заднюю дверь. Что я хочу сказать? Существенная часть коммунально-бытовой инфраструктуры работает. Похоже, власть знает об этом, но от нее откупаются. Это совсем не рыночные отношения. И нет оснований думать, что они исчезнут с отменой карантина. Но на что могут повлиять эти и подобные изменения?

В «сословной» структуре общества вряд ли произойдут серьезные изменения. Одно можно сказать, что за это время более четко проявились новые критерии сословности. По факту жители провинции и жители столицы — сегодня уже  разные сословия. Об этом ясно и точно написал Борис Борисович Родоман. Одним из индикаторов «сословного» статуса является само количество больных в регионе. Поэтому провинция вынуждена, выстраивая отношения с центром, подгонять процент заболевших к уровню, который задается Москвой, что прямо влияет на публичную ситуацию в смысле ее восприятия населением.

Вот медиков, скажем, могли бы выделить как героев в новое «сословие». Но они слишком раздроблены. С одной стороны, врачи – это бюджетники. Но в ходе оптимизации возник институт врачебной помощи по объявлениям в сети. Наберите в поисковой строке «врач на дом», и увидите множество объявлений: «такой-то врач готов оказать услугу за определенную сумму», обязуясь провести больного официально через врачебную иерархию той клиники, где он официально работает. То есть, с одной стороны, у них самосознание бюджетников, так что государство должно им что-то, а с другой — у них возник статус самозанятых. Кроме того, в российской армии — своя врачебная структура, в каждой силовой структуре – своя. Так что говорить о едином сословии врачей не приходится. Корпорация разобщена, и не видно, чтобы она как-то интегрировалась.

Нужно вводить настоящие различения социальных ролей. Не говорить про общество, народ и прочее, а видеть реальные социальные роли. Одна из них – «подданный» и вторая роль – «гражданин». Государство считает, что мы подданные. Оно о нас заботится в мере своего понимания. В том числе, вводя ограничения, чтобы мы не заболели и не вымерли. А граждане – те же самые мы, которые ждут демократии и светлого будущего. Эти роли у нас совмещены. Но доминирует роль подданного, поскольку мы ждем компенсации и освобождения. Государство в принципе не может отказаться от роли суверена, а проявления гражданственности считает инфантилизмом. Нельзя в системе, где подданные, вести себя как граждане.

«Самоизолирование» особенно озлило служилую и творческую интеллигенцию. Многие уже понимают, что их формы автономного существования исчезают. Репетиторы, творческие деятели, журналисты вряд ли смогут зарабатывать так, как они делали это до сих пор. Но что им делать? За эти месяцы накопились усталость и раздражение. Люди начали подозревать, что на их страхах кто-то зарабатывает. Все это, возможно, выльется в какую-то форму квазиполитического поведения. Демонстративные шествия без масок, скандалы на улицах — это тоже формы протеста, но не политизация населения, а карнавальный бунт.

Положение, которое сейчас объявлено, сомнительно в контексте действующей конституции. В поисках объяснений случившегося многие рассуждают следующим образом. Нужно было ввести чрезвычайное положение. А его не ввели. Почему? Потому что в этом случае во главе ставится назначаемый комендант. Но что тогда станет с московской собственностью по выходе из ЧС? И вот был принят компромиссный вариант: реализовать меры, положенные при ЧС, силами местных властей. На первой стадии пожелания мэра Москвы реализовывались подразделениями МВД. И мы получили очереди в московском метро. Так что, по некоторым данным, у Собянина сократили функцию по распоряжению полицейскими силами. В итоге он оказался в незавидной ситуации. Мэрия реализует особое положение сугубо гражданскими методами. А полицейские, я имею в виду низший персонал, оказались в роли пострадавших обывателей. Они ведь живут не на жалование, а на статусную ренту. И вот, представьте, прикрыли все заведения, с которых они эту ренту брали. Конечно, вся эта ситуация им совсем не интересна. И что в итоге?

В итоге у власти может не оказаться ресурсов для сдерживания «бунтующих». В этой версии выходит, что роль контролеров в Москве поручена киргизским дворникам. Если так, вполне предсказуемо, какая будет реакция населения. Это продолжение все той же социальной карнавализации. В этом случае у мэра Собянина и тех, кто следует ему, нет никакого мобилизационного ресурса. Поэтому протест, в какой бы форме он ни пошел, остановить будет некому.

Но в то же самое время, когда нарастает конфликт с административными структурами, возникают идеи по поводу адаптации. Скажем, по мере того, как ужесточаются требования, люди начинают отступать за черту поселений, например, строить за административной чертой поселений дома с работными избами. Жилье — и тут же работная изба, как это было в XIX веке. Так что часть участников экономики перемещается за административные пределы своих городов и сел. Пока нет спроса (так как заказчики сидят в изоляции), все это сказывается на экономической жизни не так заметно. Но как только режим станет немножко мягче, все эти новшества заживут своей жизнью. Какими станут новые формы хозяйственных отношений с государством – это зависит от того, освободятся ли они взрывным образом или пластично.

Пока действия властей порождают в народе только саркастичные комментарии и мемы. Посмотрите, практически властям регионов сейчас позволено введение любых мер. И по всем регионам идет самопальная активность, так что региональные чиновники самостоятельно изобретают ограничения. Но эта ситуация чревата, поскольку недоверие в результате только увеличивается. Все данные, приходящие из регионов, показывают, что авторитет власти снижается. Каждый день появляются иронические мемы, например, в сети проскочил такой: «путинский литр». Знаете, что это? Разлив спиртного в бутылки идет по 0,95 или по 0,47. Представляете действие такого мема среди населения?

Не понятно, во что эта психология выльется поведенчески. Процесс осмысления ситуации происходит повсюду. Он гораздо интереснее, чем знакомые нам психологические аспекты, связанные с переживанием людьми своей брошенности и замкнутости. Главное, в какой форме произойдет выход людей на улицы. Для меня это совершенно не предсказуемо. Я не знаю, чем закончится водевиль в Москве. Власть играет в то, что она есть, а люди играют в то, что они от власти не зависимы. Безусловно, люди будут жить в любой ситуации. Ничего особенно страшного — не случится. Но их отношения с государством, возможно, будут строиться на других основаниях.

Основатель ЦСП «Платформа» Алексей ФИРСОВ:

«ВОЗРОС ОБЪЕМ ИЗДЕРЖЕК, КРУТО ИЗМЕНИЛИСЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, ВОЗНИК СИНДРОМ «ВОЗВРАЩЕНИЯ С ВОЙНЫ»

Еще в апреле была пройдена «точка невозврата», когда лучшим сценарием для общества считалось простое воспроизводство докризисного мира. По мере драматизации момента произошли серьезные сдвиги — появился запрос на серьезное обновление и социальной, и экономической среды. Слишком высок стал объем издержек, круто изменились обстоятельства. Возник синдром «возвращения с войны», когда общество ждет компенсации за период острого стресса.

Условная «война» может вести к консолидации общества или к появлению разрывов. Скорее, сработал второй вариант. Мы видим, что за период кризиса уровень доверия к институтам снижался; по последним данным, менее 20% респондентов доверяют официальным источникам информации. Наибольшим доверием стали пользоваться врачи, низовой персонал. Произошла их героизация — кстати, тоже не самый оптимальный вариант, поскольку понятие «героя» связано с понятием «жертвы», создает избыточное эмоциональное напряжение.

Московский опыт учит, что ставка на страх и на жесткие методы регулирования не сработала. Запугивание дает очень короткий эффект, затем сознание начинает вырабатывать механизмы защиты. А вот наладить реальную коммуникацию, вступить в диалог с населением получалось далеко не всегда. Многие решения оказывались непонятными, были лишены для людей рационального обоснования (хотя по факту оно могло и быть). В итоге сложилась ситуация, когда низовые структуры становятся все более автономными, начинают организовывать свой собственный, параллельный мир, обходить ограничения. Чем больше запретов, тем тоньше изобретательность. Власть как бы оказывается в комнате, состоящей из зеркал, и видит в них только свое отражение.

Какие черты нового мира проступают в появившемся запросе? Ожидания, что людям — и населению, и бизнесу дадут отдышаться. Нет ощущения, что усилился интерес к «сильной руке», авторитарным практикам. Наоборот, тренд в сторону уменьшения присутствия государства. И на уровне «телесных практик» (привычек потребления), и на уровне городской среды, и на уровне регулирования деловой сферы люди ждут, что им предоставят возможность большей автономии, государство не будет оставаться в позиции центра сверхкомпетенции, заранее зная, что нужно поданным. Сейчас государство разрабатывает программу восстановления экономики. Не думаю, что она эффективно сработает без изменений в других сферах жизни, в создании другого типа отношений между обществом и властью.

Как пандемия разделила общество: реакции на стресс и оценки ситуации

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Общественные процессы.

Online Market Intelligence и «Платформа»  в рамках работы «Социологического антикризисного центра» подготовили 13-ю сводку.

Темой выпуска стал анализ общественных реакций на стресс, вызванный пандемией, что привело к разделению россиян на несколько типов:

  • Около 19% тяжело переживают стресс и проявляют тревожно-депрессивные симптомы. Их выделяет фатализм и пессимизм — неверие в способность контролировать угрозу, повлиять на нее с помощью мер предосторожности. Они же в наибольшей степени полагаются на государство. Для этой группы существует наибольшая опасность травматизации.
  • Еще с двумя группами (в сумме около 44%) связан риск недооценки угроз. Это люди, переживающие либо крайнее раздражение и страхи экономического порядка, либо равнодушные, дистанцировавшиеся от повестки. Обе группы характеризуются недоверием СМИ и государству, склонностью к конспирологическим теориям. Они практически не соблюдают правил профилактики и в основном не верят в необходимость мер изоляции и дистанцирования.

На сегодня в целом более половины опрошенных (54%) ожидают существенных перемен в мире после пандемии. И эти ожидания окрашены, скорее, негативно. В обществе существует большой запрос на понимание перспектив и «контуров» этого нового мира.

Подробнее в докладе:

svodka№13Скачать

Возвращение с войны: Запрос на новую общественную среду

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Бизнес и общество.

Представленное исследование Центра социального проектирования «Платформа» посвящено описанию запроса общества и бизнеса на новое качество отношений с государством в период восстановления.

Исследование проведено на базе количественного опроса населения (1000 респондентов, отобранных на базе панели агентства OMI), серии глубинных интервью с топ-менеджерами бизнес-структур и серии интервью с руководителями экспертных и консалтинговые центров.

Актуальность данной работы вызвана дискуссией о характеристиках социальной среды, которая наиболее востребована населением для выхода из экономического и социального шока. Из представленных данных видны заметные ценностные сдвиги в общественной среде и в бизнес-сообществе: выражен запрос на снижение уровня административно-директивного регулирования, социальных и административных барьеров, повышение качества взаимодействия государства с обществом и участниками рынка. 54% опрошенных ожидают существенного изменения порядка вещей в посткризисном мире.

В обществе возникает явление, которое можно условно назвать синдромом «возвращения с войны» — ожидание нового порядка вещей, в котором человек или частная структура воспринимают государство не в качестве внешнего отстраненного регулятора, но находятся с ним в реальном взаимодействии и «слышат» друг друга.

51% опрошенных согласны с позицией, что в обществе слишком много запретов и их количество должно снижаться. Причем, эти запреты относятся и к бытовым практикам потребления, и к социальным лифтам. Только 27% опрошенных полагают, что государство должно усилить контроль за всеми сферами жизни общества. В такой ситуации – полагают эксперты – оптимален переход государственного регулирования от запретительных практик, которые достигли своей высшей фазы в период карантина, в область smart-регулирования, диалоговых процедур и поиска компромиссных решений.

Так, в области здравоохранения политику мягкого регулирования (через формирование культурных стереотипов, процесс убеждения и демонстрацию лучших практик) поддерживают 84% опрошенного населения, а также эксперты из области медицины, социальной психологии и сферы управления.

Про новые подходы говорят не только рядовые граждане, представители малого и среднего бизнеса, но и топ-менеджеры крупных компаний, в том числе из сырьевого сектора. Востребованы нормы регулирования, которые формируют долгосрочные и стабильные правила игры, существенно повышают мобильность компаний, а также защищенность от непредсказуемых административных воздействий.

Эти действия – полагают эксперты – помогут преодолеть кризис доверия, сложившийся между властью и значительной частью общества.  Сегодня, по полученным данным, только 14% опрошенных полагают, что в сложной ситуации могут положиться на государство. Как показывали наши более ранние исследования, о недоверии к официальным данным в отношении пандемии говорят 59% опрошенных.

Фиксируется рост признания различных сегментов общества, даже если их ценности и культурные установки не разделяются большинством. Лишь 15% респондентов согласны с утверждением, что «если большинству населения что-то не нравится, государству лучше это запретить». По всей видимости, процесс сегментации будет продолжен, при этом каждая социальная группа будет ожидать от государства учета своих ценностей и практик, создания возможности для их реализации.

По мнению экспертов, в обществе накоплена усталость от противопоставления различных групп. Напротив, вырастает ценность солидарности, особенно с учетом того, что кризис показал дефицит инструментов горизонтальной поддержки, невысокий уровень общественной самоорганизации и при этом – рост недоверия к официальным институтам. В результате значительная часть людей осознала себя предоставленной самой себе – с надеждой только на собственные силы и ресурсы.

На основе полученных данных можно сделать вывод о том, что кризис серьезно подстегнул развитие заложенных ранее тенденций, которые ощущались в общественной динамике 2019-2020 годов. Государство оказывается здесь в сложной развилке: или адаптироваться к новым запросам, ответить на возникшие ожидания, или попытаться переломить тенденцию и удерживать среду в прежних форматах регулирования.

По мнению, разделяемому значительной частью экспертного сообщества было бы полезно зафиксировать следующие моменты:

— Простое возвращение к прежним, докризисным подходами к регулированию будет восприниматься как «отступление», войдет в противофазу с общественными ожиданиями.

— Была бы крайне актуальна реальная и открытая дискуссия представителей власти с различными социальными группами, независимым экспертных сообществом и бизнесом относительно новой регуляторной среды. В рамках этой дискуссии государство не может выступать единственным центром сверх-компетенции, заранее определяющим «правых» и «заблуждающихся».

— Должна быть пересмотрена практика контроля и ограничений, выступающая симптомом недоверия к обществу. Обществу нужны яркие примеры солидарности, эмоциональной поддержки со стороны власти, бизнесу – демонстрация отсутствия разделений на «близкие» и «далекие» государству компании и сектора.   

Подробнее в докладе:
otchet-vyhod-iz-krizisa-01_06Скачать

OMI и Платформа: Социология кризиса. Сводка 12

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Общественные процессы.

Центр социального проектирования «Платформа» совместно с Online Market Intelligence (OMI) подготовили уже двенадцатый выпуск в рамках работы «Социологического антикризисного центра».

Результаты опроса россиян от 15 мая:

  • 61% опрошенных считает, что они меньше стали доверять государству за период пандемии, против 10% тех, кто укрепился в доверии;
  • 54% стали меньше доверять СМИ, больше – только 6%;
  • 20% считают, что можно положиться на других людей – они будут соблюдать меры предосторожности при эпидемии;
  • 33% считают, что никак не могут повлиять на то, заболеют они или нет.

Комментирует Тимофей Нестик, Институт Психологии РАН: «Падение доверия к социальным институтам снижает эффективность мер сдерживания пандемии. Оно ведет к росту числа людей, не желающих обращаться к врачам при наличии легких симптомов респираторного заболевания. С уровнем доверия к государству и науке прямо связана готовность проходить тестирование на наличие антител, а также поддержка вакцинации. Наконец, снижение доверия к властям и СМИ усиливает социальный пессимизм, обостряет чувство социальной несправедливости и сокращает горизонт планирования».

Отдельно выделяется ТОП-5 факторов соблюдения правил профилактики в период пандемии:

«Мы выделили ТОП-5 факторов, которые влияют на поведение в период пандемии.

Чем больше человек боится за себя, тем чаще соблюдает правила профилактики, но этот фактор имеет тенденцию снижаться – страх заразиться сегодня падает.

Зато есть другие факторы, которые выходят на первый план. Чем больше сопереживание заболевшим, сочувствие уязвимым при пандемии – тем чаще человек соблюдает правила, хотя бы ради других. Важна также вера в эффективность средств и возможность контролировать угрозу, доверие институтам, которые информируют о средствах профилактики. И, наконец, важен «эффект большинства» – мы влияем друг на друга своим поведением, можем «заражаться» как страхом, так и ответственностью», – генеральный директор ЦСП «Платформа» Мария Макушева.


Подробнее в исследовании
svodka-12Скачать

OMI и Платформа: Социология кризиса. Сводка 11

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Общественные процессы.

Одиннадцатый выпуск «Социологического антикризисного центра», подготовленный исследовательскими компаниями Online Market Intelligence и ЦСП «Платформа», посвящен текущей реакции россиян на действующие меры в борьбе с пандемией.

Новый опрос САЦ показал снижение доверия к официальной информации о коронавирусе – с 28% до 19%, параллельно снизилась доля следящих за информацией. Как отметила генеральный директор ЦСП «Платформа» Мария Макушева,  эти цифры говорят, во-первых, об усталости и опривычивании кризиса. Во-вторых, это реакция и на саму ситуацию неопределенности, и на то, что происходит с информационным полем: действия власти непредсказуемы, принимаемые меры не всегда объяснимы, сроки и условия снятия ограничений не понятны; противоречива информация о числе зараженных, средствах защиты, ситуации в здравоохранении; в социальных сетях циркулируют слухи и мифы. Человек не знает, кому и чему доверять.

«Чтобы общество выполняло рекомендации, оно должно понимать и принимать их. Того, кто не понимает смысла ограничений и не доверяет тебе, можно только контролировать и наказывать. Но в такой ситуации долго жить не получится».

Опрос россиян от 15 мая показал:

  • С 27% до 15% за месяц снизилась доля тех, кто боится лично заразиться коронавирусом
  • С 45% до 50% выросла доля тех, кто боится, что семье не на что будет жить
  • 64% опрошенных считают оправданным смягчить ограничения и разрешить людям выйти на работу
  • С 28% до 19% снизилась доля опрошенных, которые доверяют официальной информации о коронавирусе
Подробнее в исследовании
soc-svodka-11Скачать

Тимофей Нестик: Внутригрупповая напряженность будет нарастать

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Заведующий лаборатории социальной и экономической психологии Института психологии РАН, профессор РАН Тимофей Нестик рассказал Социологическому антикризисному центру о возможных психологических последствиях пандемии.

Искажение восприятия

Из того, что известно о психологических механизмах любого конструирования будущего, можно сделать вывод – наша картина в любом случае сейчас будет искажена. Поэтому сегодня оптимальная исследовательская стратегия – максимально задействовать свою социальную сеть и возможности сообщества, чтобы увидеть происходящее под разными ракурсами зрения. С одной стороны, в этом контексте мы встраиваем себя в структуру замыслов других людей. С другой – совершенствуем собственную способность уже сейчас слышать слабые сигналы происходящих перемен.

Смысл таких обсуждений именно в том, чтобы повысить жизнеспособность сообщества и исследовательской сети в условиях шторма. Вряд ли сейчас какие-то прогнозы будут более точными, а какие-то – нет. Существует известный эксперимент Филипа Тетлока, в котором он просил экспертов дать свои оценки будущего на 20 лет, а потом сверял их с действительностью. Самыми точными оказались эксперты, выбравшие стратегию «лисы» — те, кто сверял своё видение с другими. Методологически сейчас важнее круг, в котором мы можем обсуждать и сверять оценки, чем массовые опросы или анализ больших данных, которые могут нас заворожить белым шумом. Сейчас время качественных оценок и качественной социологии.

Основные социально-психологические последствия

На социально-психологические последствия кризиса можно смотреть с нескольких точек зрения: личности, межличностных отношений и групповых процессов, а также с точки зрения макропсихологии.

На уровне личности страх заражения — один из ключевых факторов и в позитивном, и в настораживающем смыслах. Имеется целая серия исследований, демонстрирующих, что люди, принимающие угрозу всерьёз, в большей степени готовы соблюдать требования врачей и ограничения, наложенные государством. Однако уже сейчас есть данные, показывающие, что тревога по поводу пандемии в целом связана с вероятностью депрессивных расстройств. Опыт предшествующих эпидемических вспышек, имевших потенциал пандемии, показывает, что 10% – 30% людей, находившихся на карантине, потом испытывали симптомы посттравматического стресса. У некоторых подобные симптомы проявлялись даже через три года после травмирующих событий.

О том, что сам карантин обладает сильнейшим травматическим потенциалом, свидетельствуют исследования в Китае и США. Данные уже есть, и наши исследования сейчас это тоже подтверждают. Однако, ожидается наиболее заметный всплеск этих расстройств, в том числе суицидальных, не в связи с карантином, а в связи с экономическим кризисом. Можно ожидать волны самоубийств, и гораздо более массовых расстройств. Граница продолжительности карантина, после которой наступают серьёзные последствия, уже пройдена.

Исследования показывают: примерно после десятого дня последствия существенно ухудшаются. Серия исследований, которые мы проводили в предыдущие годы, показывает, что сама по себе тревога или нагнетание тревоги не повышают готовность к совместному преодолению угрозы. В сочетании с низким социальным доверием тревога провоцирует заботу, прежде всего, о себе, о близких, но никак не готовность поддерживать решения государства. Это показывают, кстати, не только наши опросы. Мы провели эксперимент с учётом психофизиологических показателей. Испытуемым предъявлялись порядка 30 новостей, связанных с разными типами глобальных рисков. После этой бомбардировки наши испытуемые в большей степени готовы были интересоваться новостями и предпринимать меры по защите себя и своих близких, но не участвовать в коллективных действиях по предотвращению глобальных рисков.

Есть ещё две группы убеждений, которые существенно влияют на представление о том, как именно нужно бороться с глобальными угрозами. Прежде всего, это блок, который можно назвать «стабилизационным». Это вера в существование судьбы, на которую можно влиять, а также консервативные моральные основания. К ним, согласно теории Джонатана Хайдта, относятся прежде всего ориентация на чистоту и святость, а также уважение к авторитету. Консервативные моральные основания усиливают веру в необходимость контроля за гражданами для предотвращения худшего. Конечно, мы получаем иллюзию контроля. Но это действительно помогает справиться с ощущением беспомощности, удерживает людей в условиях кризиса от крайностей. С другой стороны, это приводит к рестриктивным, запретительным мерам, повышает приверженность пройденному пути и сокращает диапазон возможностей для решения проблем, которые мы способны в принципе замечать.

Другая группа представлений о мире связана с тем, что можно назвать переадаптацией. В этом случае люди поддерживают готовность участвовать в совместных инициативах, в том числе сетевых. Есть оптимизм в отношении будущего и вера в возможность повлиять на угрозу уже сейчас, если каждый внесет свой вклад. Такого рода установки связаны с социальным доверием и ориентацией на либеральные моральные основания — заботу о людях, ориентации на справедливость.

При неопределённости и высокой тревоге стратегии, которые личность использует, чтобы совладать с ситуацией, в большей степени определяются когнитивными процессами. На них можно влиять через изменение представлений о характере угрозы, о том, какие меры необходимы.

Факторы психологического благополучия

По данным исследований, помимо страха заражения, есть ещё три важных фактора, влияющих на соблюдение мер предосторожности и психологическое благополучие.

Первый фактор – это доверие. Генерализованное, а также институциональное, в первую очередь доверие к системе здравоохранения и другим социальным институтам.

Второй фактор – убеждение в контролируемости угрозы и так называемая самоэффективность. Это вера в свою способность защитить себя и своих близких от заражения и вообще влиять на распространение пандемии, внести вклад в общее дело.

Целый ряд исследований, в том числе полученные нами  предварительные результаты, говорят, что принципиально важно поддерживать сопереживание. Сопереживание как готовность помочь или просто эмпатию к заболевшим, к тем, чье положение хуже.

Вместе эти три фактора влияют не только на готовность соблюдать требования карантина или иные меры предосторожности, но и на психологическое благополучие. Интересно, что экономическими последствиями карантина больше озабочены те, кто сострадает. Это вполне согласуется с нашими предшествующими данными о том, что в будущее заглядывает, прежде всего тот, кто ищет социальной поддержки и сам её оказывает. В этом смысле взгляд глазами других через эмпатию к ним облегчает выстраивание более долгосрочно ориентированных ожиданий.

Четыре поведенческие стратегии в кризисный период

Если отталкиваться от предшествующих исследований, то можно выделить четыре основные стратегии, характерные для россиян по отношению к глобальным рискам. Это исследование, репрезентативный общероссийский опрос, проведенный совместно с исследовательской группой ЦИРКОН.

Во-первых, стратегия мобилизации. С одной стороны, она объединяет либерально настроенных граждан, оптимистически смотрящих в будущее, верящих в силу самоорганизации. С другой стороны, она характерна для встревоженных традиционалистов. Люди более консервативных взглядов, доверяющие государству и считающие необходимым бить в набат и действовать уже сегодня.

Во-вторых, есть стратегия депроблематизации. Ряд исследований, связанных с климатическими угрозами, показывает, что нагнетание тревоги в отношении глобальных рисков может приводить к обратному эффекту. Когда есть осознание, что угроза реальна, и опыт подтверждает опасения, но все это сопряжено с убеждением в неконтролируемости угрозы, тогда реакция похожа на разрешение когнитивного диссонанса. Используется стратегия депроблематизации со ссылкой на естественность и сезонность процесса: «Само уляжется – нужно подождать. Есть гораздо более острые социальные проблемы».

Третья стратегия – это стратегия индивидуальной самозащиты. Ориентация на спасение своих близких и себя. Именно эти люди в меньшей степени доверяют средствам массовой информации. Они в меньшей степени жалуются на материальное неблагополучие. Они полагаются на самих себя и намного меньше доверяют остальным и государству.

Если говорить о потенциале ответа, то он в значительной степени связан с социальным капиталом. То, что мы сейчас наблюдаем по данным из Китая, свидетельствует о том, что травмирующий опыт взаимодействия с ближним кругом, существенно повышает подверженность посттравматическому синдрому и снижает готовность справляться с более серьёзными, экономическими проблемами. Можно предположить, что будет происходить усиление именно тесных эмоциональных, доверительных связей. Одновременно будет происходить ослабление более слабых связей. Мы будем полагаться на проверенные контакты. Будет снижаться разнообразие социальной сети, что в масштабах макропсихологических может затруднять социальные и технологические инновации. В том числе, это затруднит освоение новых технологий, и скажется на горизонте планирования.

Особенности внутригрупповых и межгрупповых отношений

Если всмотреться, что в этой ситуации происходит на уровне групп, то нужно учесть специфику групповых решений. Под влиянием тревоги принятие групповых решений сдвигается в сторону шаблонности, приверженности ранее принятым решениям. Группа, как правило, испытывает тревогу, становится более комформной. Резко возрастает риск ошибки первых лиц. Это имеет прямое отношение к штабам, которые сейчас созданы в регионах – можно сделать ошибку просто потому, что не учли эти неизбежные искажения.

Если обратить внимание на сетевые сообщества, то здесь можно ожидать роста межгрупповой напряженности. Некоторые отчёты по сообществам противников вакцинации показывают, что внутри самого сообщества активно происходит поляризация мнений. Это значит, что будут усиливаться «эхокамеры», когда мы окружаем себя людьми, разделяющими наше мнение, и эффекты подтверждения изначально выбранной позиции. Кроме того, из предшествующих исследований известно, что ложная информация распространяется быстрее, чем правдивая, особенно если она тревожна. Усиление групповой идентификации в условиях тревоги упрощает эмоционально-сфокусированные стратегии совладания и ослабляет проблемно-сфокусированные. Ослабляется способность видеть проблему под разными углами зрения, искать нестандартные ходы. В совокупности это работает, к сожалению, и на закрытие групповых границ. Все пандемии, известные историкам, сопровождались вспышками подобной межгрупповой напряжённости. Это отмечают исследователи по итогам наблюдений SARS, MERS2, Эболы.

Пандемия – это угроза, давно знакомая человечеству. И у человечества есть своеобразный эволюционный ответ: есть исследования, показывающие, что вера в злые силы, в то, что среди нас есть носители зла, которых нужно выявить, достаточно сильно коррелирует с распространённостью заболеваний. Причем во время эпидемий поиск мишеней облегчается. Есть данные по итогам исследований восприятия угрозы COVID-19, что нагнетание тревоги в СМИ повышает чувствительность к любой негативной информации. Люди склонны переоценивать целый ряд других угроз, в том числе преступность и экономические эффекты. Кроме того, есть данные, что человек вообще склонен в случае столкновения с неконтролируемой угрозой искать могущественного врага, что позволяет ему повысить собственную самооценку и справиться с чувством беспомощности. Наконец, экспериментальные исследования показывают: если мы воспринимаем ситуацию как ситуацию с неравными условиями, с высоким неравенством, то мы в меньшей степени готовы кооперироваться для решения социальных проблем. Если обратить внимание на предстоящее тестирование, которое, скорее всего, будет сопровождаться рядом ошибок, то образуется ещё больший ресентимент в отношении тех, кто получил разрешение свободно перемещаться со стороны тех, кто разрешения не получил. Вообще количество оснований для стигматизации и воспринимаемого неравенства будет увеличиваться.

Макропсихология пандемии

Переходя к макропсихологическим аспектам, важно помнить, что такие страны, как Китай, США, Италия и Россия, вошли в пандемию с разным уровнем доверия к социальным институтам. Судя по данным Edelman Trust Barometer, в России этот показатель составляет 30%, тогда как в США 45%, а в Китае — почти 80% доверяют властям.

Исследование, которое было проведено нами в сентябре 2019 г. по репрезентативной выборке, показало:  только 26% считали, что в случае массового бедствия федеральные и региональные власти окажут поддержку всем нуждающимся. Сейчас в серию своих онлайн-опросов мы включили ту же формулировку. Понятно, что эти данные в 2020 г. не репрезентативны, но по выборке в 2 тыс. человек мы получили ещё меньший процент, то есть это на уровне 18%.

Опросы, которые сейчас провели «ФОМ», «ВЦИОМ», хорошо показывают: доверие к власти, доверие к СМИ снижается, что обостряет проблему вакцинации. По оценкам ВЦИОМ и Gallup, от 30% до 38% населения в России не вполне уверены в безопасности вакцинации. Если учесть, что основной вклад вносит не столько недоверие к науке, сколько недоверие к системе здравоохранения или государству, то нас ждёт ещё серьёзная проблема через некоторое количество месяцев, когда вакцина появится.

Реакция экспертного сообщества и СМИ, которые формируют реакцию общества, – во многом следует опыту, сформированному за последние годы в обсуждении изменения климата. Распространена алармистская риторика. Надо вспомнить в этой связи о так называемой «теории управления ужасом». Её разработали три психолога, которые, поспорили, смогут ли они доказать антропологическую теорию Эрнеста Беккера о том, что культура является защитой от тревоги смерти. Они действительно смогли это сделать. Они провели серию экспериментов, показавших, что, тревожность растет, когда мы предъявляем какие-то картинки, связанные со смертью, или говорим о числе жертв, или, как сейчас, показываем количество смертей и количество заболевших. При этом у людей, с одной стороны, возрастает стремление повысить свою позитивную самооценку за счёт импульсивного потребления, а с другой стороны, возрастает приверженность к традиционным ценностям. Резко увеличивается чувствительность к границе между «мы» и «чужие», «мы» и «они». Эта теория во многом объясняет происходящее сегодня.

Надо сказать, что исследования, которые мы проводили до пандемии, показали, что мы можем вызвать разные страхи смерти. Есть конструктивные и деструктивные страхи. Конструктивные связаны с переживанием сострадания близким, вынужденным встретить нашу смерть и справиться с последствиями. Они связаны с последствиями для нашей личности с нереализованными планами. Деструктивные страхи связаны со страхом разложения нашего тела, со страхом забвения. По существу, со всем тем, что лишает смысла наше сегодняшнее существование. Наши исследования связи между отношением к смерти и отношением к глобальным рискам показывают, что картинки, сопровождаемые просто информацией о смерти, но не вызывающие сопереживания к ушедшим или к людям, находящимся под угрозой смерти – они провоцируют неконструктивный ответ. Он, в свою очередь, усиливает приверженность к традиционным ценностям, и надежду на более жесткий контроль за соблюдением мер безопасности, который позволит спастись от худшего. Есть ряд исследований, доказывающих, что при росте угрозы к власти, как правило, приходят более авторитарные политики. В последние два месяца польские и американские коллеги провели интересный эксперимент, подтвердивший, что рост тревоги по поводу COVID-19 провоцирует потребность в простых решениях, в упрощенной картине мира, что в свою очередь сдвигает ценностные ориентации в консервативный спектр и влияет на предпочтения авторитарных политиков на приближающихся выборах.

Хочется также обратить внимание на будущие проблемы, о которых меньше всего сейчас говорят в СМИ, но которые пора открыто обсуждать. Прежде всего, нужно готовиться к волне расстройств, которые будут связаны не с пребыванием в вынужденной самоизоляции, вызванной карантином, а с экономическим кризисом. Эта волна будет более серьезной, и к ней нужно готовиться. Для сравнения, когда с помощью психометрических инструментов проанализировали эффекты кризиса в Греции, то там те или иные симптомы посттравматического стресса наблюдались у 90% выборки. Это гораздо серьезнее.

Во-вторых, это стигматизация, о которой сейчас тоже крайне мало говорят, в том числе, по телевизионным каналам. В-третьих, это ожидающая нас драма, связанная с неготовностью людей проходить вакцинацию. В-четвертых, мы недостаточно обсуждаем угрозу технофобии. Форсированный переход к цифровой экономике, к использованию систем искусственного интеллекта, который закреплен в нашей стратегии, неизбежно будет провоцировать страхи, связанные с контролем за гражданами. Наше исследование показывает, что наиболее чувствительными к этому будут молодые люди, то есть поколение Z и поколение Y.

Пандемия поменяет положение малых городов

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Развитие территорий, Экспертные позиции.

Социологический антикризисный центр изучает экспертные мнения о том, как вирусный кризис влияет на общество. В фокусе – ситуация в малых городах. Агентство стратегического развития «ЦЕНТР» выступило организатором первого федерального конкурса по созданию комфортной среды для малых городов и исторических поселений. Соучредитель и генеральный директор агентства Сергей Георгиевский рассказывает о том, как вирусный кризис может изменить систему расселения в стране в лучшую сторону.

Шоковая миграция

Коронавирусный кризис активировал шоковый рост спроса на загородное проживание с возможностью удаленной работы. Он будет недолгим, но тем не менее, скажется на рынке труда: пандемия закончится, а шок какое-то время останется.

Неожиданно оказалось, что люди, имеющие загородную недвижимость, находятся в более привилегированном положении. Есть разница: закрыться в городской квартире в мегаполисе или в загородном доме с садом, где можно гулять, дышать свежим воздухом, не чувствовать себя узником города. Я уверен, что загородные проекты в пределах Центрального федерального округа совершенно точно могут вырасти и в цене, и в потребительской активности.

Собственно, опыт дистанционной работы последних полутора месяцев показал, что содержать столько «живых» рабочих мест в офисных зданиях в городе, которое есть сейчас, не имеет смысла. По статистике, в ряде отраслей до 80% организаций сумели перейти на цифровую инфраструктуру в течение всего двух недель. Думать, что все они вернутся в том же составе в свои офисы, – иллюзия. Я знаю много сотрудников IT-сферы, банковского сектора, сферы интеллектуальных услуг, которые уже обсуждают со своими руководителями удаленную форму работы как базовую в будущем. А в офисе может остаться только управляющий состав. Возникает вопрос: куда они все отправятся, куда поедут? Квартиры на периферии Москвы: Северное Чертаново, Южное Бутово или Некрасовка? Однокомнатная квартира, используемая преимущественно для ночлега, на окраине мегаполиса стоит столько же, сколько дом в ЦФО в историческом поселении или небольшом городке. При этом большое преимущество России заключается в том, что в отличие от многих других стран, Wi-Fi и мобильная связь у нас совершили революцию за последние несколько лет, что позволяет полноценно работать с использованием высокоскоростного интернета из самых разных уголков страны.

Я думаю, многие регионы извлекут из пандемии определенную выгоду. Ярославская область, например, уже готова продемонстрировать свои возможности. Руководители региона приложили много усилий, чтобы сделать привлекательными свои исторические деревеньки и городки. До пандемии мне удалось съездить в небольшой тур по области, и я посмотрел, как это выглядит. К примеру, человек приезжает в историческую деревню, где несколько улиц полностью реконструированы, проложены хорошие дороги и тротуары, есть отделение «Сбербанка», почта, прекрасный Wi-Fi. Есть даже отели и гостевые дома. Вдобавок есть культурная составляющая, которая скрашивает пребывание в области. Аналогичные тенденции можно отметить в Калужской, Владимирской, Тульской, Нижегородской областях. Уверен, что будут специалисты от бизнеса, которые переместятся в живописные малые города и будут работать оттуда.

Возможное следствие всего этого – изменение внимания к средним и малым городам. Думаю, если пандемия продлится еще пару месяцев, возникнет вопрос об изменении системы расселения в стране в целом. Будет необходимо пересмотреть идею о том, что путь создания крупных агломераций — единственно верный. В последнее время я лично слышал на различных официальных заседаниях только одну идею: о необходимости всех «подтянуть» к крупным мегаполисам, к городам-миллионникам, сформировать агломерации, аэротрополисы вокруг крупных аэропортов, куда уже были вложены большие деньги и другие аналогичные идеи. Непонятно в этом контексте, зачем заниматься малыми городами. Не думаю, что открою тайну, что за время проведение федерального конкурса по малым городам и историческим поселениям в составе приоритетного проекта «Формирование комфортной городской среды» Минстроя России среди экспертов каждый год идет полемика: зачем это надо? какой смысл приводить в порядок «мертвообразования», куда никто никогда не вернется, в которых никогда не будет реальной экономики? Сейчас, в пандемию, эта теория ломается на глазах. А мы верили в будущее малых городов и раньше.  

По неофициальным оценкам, из Москвы с момента введения режима повышенной готовности уехало около 5 млн человек. В структуре этих 5 млн, по разным оценкам, 2,5-3 млн – москвичи, которые имеют в городе собственную недвижимость, но сейчас сменили место жительства на загородные дома или дачи, а 2-2,5 млн – иногородние специалисты, которые, перейдя на удаленную работу и, сохранив рабочие места, уехали в свои родные города и продолжают работать оттуда. Я могу подробнее рассказать на примере своей компании. У нас работает немного людей, преимущественно это аналитики. Все 25 человек, начиная с апреля, кто раньше – кто позже, с сомнениями или без, разъехались по всей стране. Москвичи в основном остались здесь, но остальные уехали к родителям, в отчие дома (у многих есть не квартиры, а именно дома в тех городах, где они родились).

И каждый день я думаю: как я должен мотивировать людей, которые сейчас, сидя в своем саду под яблоней или на балконе дома с видом на что-то прекрасное и хорошо выполняют тот же объем работы, используя нашу цифровую инфраструктуру, вернуться обратно в Москву, сидеть в малогабаритных квартирах, в «человейниках» и ходить на работу в офис на Новом Арбате. Какой в этом смысл?

Тему жизни, работы и творчества вне мегаполиса мы исследовали, начиная с 2012 года. Тогда я еще работал директором по развитию в арт-парке Никола-Ленивец (Калужская область). Это был необычный проект, где ставилось много творческих и социальных экспериментов. Мы хотели понять, можно ли работать и творить вне крупного мегаполиса, не утратив тех возможностей и качества жизни, которые дает город, а, возможно, даже приобретя новые. Нам удалось собрать и изучить аналогичный опыт и аналитику со всего мира. Оказалось, что множество отраслей может работать, не возвращаясь в город, без потери в доходах и в карьерном росте их работников, находясь в гармонии с природной исторической средой. Работа может быть организована даже посреди национального парка с минимальной, эстетически приятной инфраструктурой, тем же смузи и хорошим кофе.

Апгрейд малых городов

Часто молодежь уезжала из малых городов не по причине отсутствия возможности трудоустроиться дистанционно. Если рассматривать гипотезу об экономике впечатлений как доминирующую в начале XXI века, то мы увидим, что часть населения уезжает из малых городов именно из-за отсутствия этих впечатлений и возможности самореализации в культурном, событийном и эмоциональном смыслах. Проблема не в том, что человек, доехав до Москвы, понимает: «можно было сидеть и в Зарайске и работать за компьютером», а в том, что в условном «Зарайске» нет ничего, что могло бы обеспечить потребности современного человека. Нет условий для разных категорий населения, которые могли бы задержаться в малых городах.

Первая и основная проблема – это Wi-Fi. Стабильный интернет есть далеко не везде. В крупных городах и их пригородах — да, с ним проблем нет, можно и провайдера выбрать, и тариф подходящий найти. А в Арктике, например, – насущная проблема, которую решают на уровне региона, в малонаселенных районах страны – тоже.  Где интернета нет, там его надо наладить, потому что он необходим для того, чтобы иметь средства производства там, где ты хочешь.

 Вторая проблема – отсутствие инфраструктуры урбанизированных территорий. Банально, но это важно для современного человека. Он хочет даже в малом городе вести урбанизированный образ жизни: иметь качественную инженерию, удобную транспортную инфраструктуру, связанность с крупными агломерационными центрами, необходимый для жизни ритейл. Человек хочет жить на природе, чтобы рядом был лес, река, поля — до горизонта, иметь свой дом с палисадником и баней, но при этом не только не думать о том, откуда добывать воду, есть ли электричество и газ, но и иметь возможность пройти по мощеной улице, не запачкав туфли, купить навынос кофе, как он любит, и вкусный сэндвич, в любой момент сорваться с места поехать в соседний город на комфортабельном автобусе. Эти потребности кажутся незначительными, но они важны определенному поколению, как воздух.

Третья проблема – отсутствие качественного медицинского обслуживания и образования. Эти услуги наиболее актуальны для поколения, которое заводит и растит детей, создает семьи в малых городах. Получается, что этот барьер постепенно становится менее значимым: набирает обороты телемедицина. Однако она не решит всех проблем, поэтому фельдшерские пункты и медицинские учреждения все равно нужны. Если не будет качественной медицины или ее не будет рядом, никто не останется в малых городах.

С образованием проще. Пускай неуклюжий, но эксперимент по дистанционному образованию сейчас проходит в масштабе всей страны. Надо понимать, что отката назад, исключительно в очное образование, в этой сфере уже не произойдет, поскольку даже самые отсталые и инертные слои среди преподавательского состава, даже пенсионеры в силу определенных жестких мер, которые проводит сейчас Министерство образования, освоили Skype, Zoom, умеют ставить виртуальный фон и показывать презентации на экране. Могу сказать, что с удивлением наблюдаю за своей мамой: она пенсионер и учитель, прекрасно преподает географию с помощью Zoom-конференций, научилась управлять всеми настройками, показывает видео- и мультимедиа-презентации, использует электронные тесты, разработанные Московской электронной школой. Доступность образования — это ключевой фактор, сдерживавший современную семью, которая имела желание остаться в малом городе. Не все родители готовы к расставанию со своими детьми в 18 лет, не все дети готовы к самостоятельной жизни в крупных мегаполисах. Раньше российское образование в онлайн масштабно не выходило. Ни один крупный ВУЗ не мог предложить полноценную программу для бакалавра или магистра онлайн – ни МГУ, ни Плешка, ни Высшая школа экономики. Максимум – общеразвлекательные открытые лекции или вспомогательные курсы. Не мог не из-за отсутствия технологических средств производства или знаний, а потому что существовало устойчивое убеждение: невозможно достоверно донести информацию, качественно обучить и проверить знания онлайн. Сейчас оказалось, что все возможно. За несколько месяцев пройдут тестирование все платформы, модели и подходы, будет создан массив тестов и экзаменов в электронном виде для средней и высшей школы. Уверен, что это совершенно меняет положение малых городов.

Средние города, до миллиона и до 500 тыс. населения, тоже заслуживают внимания, так как благодаря пандемии они получат совершенно иное развитие. Для многих стало доступным то, что раньше было возможно только через смену дислокации – переезд и непростой процесс карьерного роста в крупном мегаполисе. Теперь людям предлагается модель, при которой они могут, сохраняя более спокойный образ жизни и находясь в привычных для них условиях — более экологичных и более здоровых, — иметь доступ к образованию, медицине и работе.

Все это может поменять отношение государства к глубинке. Постепенно под этот процесс подстроятся и госпрограммы. Сейчас, как известно, приоритет отдается либо социально болезненным точкам региона, либо крупным образованиям, где есть экономика, бизнес, предприятия, заводы и фабрики. В то же время существует огромная прослойка городов, которые, с социальной точки зрения, не находятся на краю пропасти, но и не имеют ярко выраженного потенциала.  Теперь у них появился шанс: если большее количество людей поедет в эти города и останется там, то государство может пересмотреть финансирование и распределение средств в пользу этих городов с точки зрения создания комфортной городской среды. Идея «подушевого финансирования», когда бюджетные средства распределяются в корреляции с количеством пользователей, в первую очередь, с выделением трудоспособного населения репродуктивного возраста, может сработать как рычаг, стимулирующий изменения. Если многие люди вернутся в свои родные города с тем багажом опыта и знаний, который они приобрели, мы увидим, как государственная политика перестроится вслед за изменениями в системе расселения. И это произойдет естественным путем, как следствие пандемии.

OMI и Платформа: Социология кризиса. Сводка 10

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Общественные процессы.

«Социологический антикризисный центр» продолжает свою работу в период майских праздников.

За выходные социологи подготовили десятую сводку, посвященную готовности россиян к выходу из режима изоляции.

Результаты опроса, проведенного 24 апреля, показали:

  • с 62% до 47% за месяц снизилась поддержка режима изоляции,
  • с 39% до 29% за неделю снизилась поддержка пропускной системы и контроля передвижений по городу на транспорте,
  • 43% опрошенных, находящихся в изоляции, были бы готовы выходить на прогулки в нелюдные места уже на этой неделе в случае снятия ограничений на передвижения; только 8% готовы пойти на массовые мероприятия.

«Поддержка режима изоляции снизилась до менее чем 50%. Накопленная усталость от режима жестких ограничений делает все более актуальным поиск решений по ослаблению «зажимов». Иначе выход из изоляции начнет приобретать спонтанный и неконтролируемый характер. Общество не ждет полного снятия ограничений, но ему было бы важно увидеть первые шаги в этом направлении, начало динамики или, как минимум, временной прогноз по этому началу. Отсутствие перспективы, невозможность прогнозировать будущее усиливают состояние социального стресса, созданного пандемией», – основатель Центра социального проектирования «Платформа» Алексей Фирсов.
 

Подробнее в исследовании

 

svodka-10v3Скачать

Земля спасения и последний век. Мифологическая реакция на эпидемию в республике Алтай

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

В шаманской логике вирус может восприниматься как невидимый, более сильный, чем человек, опасный агент, но в то же время он является частью природной реальности. Поэтому в контексте эпидемии запускаются не только охранительные, но и коммуникативные обменные ритуальные практики: по отношению к вирусу используются давно известные мифологические модели и практики коммуникации с духами. Как и в случае негативного для человека действия духов пандемия трактуется как ситуация дисбаланса, нарушения нормы отношений между разными мирами, для исправления чего и требуется проведение ритуала.

ЦСП «Платформа» в рамках своей инициативы «Социологический антикризисный центр» продолжает серию экспертных публикаций о восприятии эпидемии COVID-19 в российских регионах. Республика Алтай до 16 апреля была последним регионом, не затронутым вирусом. Об особенностях социальной ситуации в Республике Алтай, реактуализации мифологических представлений и связанных с ними практик рассказывает социальный антрополог Дмитрий Доронин, научный сотрудник Лаборатории теоретической фольклористики «ШАГИ» РАНХиГС.

В последние два месяца пандемии «сетевая реакция» (фейки, шутки, панические, псевдоэкспертные и конспирологические обсуждения и страхи в интернете) становится предметом пристального внимания социальных антропологов, исследователей сетевого фольклора и фольклора катастроф. В докладах группы МАФ (ШАГИ) многообразие этой реакции анализируется через выявление основных её типов: например, тексты стандартных «сетевых страхов», общие для большинства, если не всех охваченных пандемией регионов, могут рассматриваться как страхи «эпидемиологического апокалипсиса», «цифрового апокалипсиса» и «экономического апокалипсиса».

Однако, помимо типичных черт, в отдельных регионах может быть значимой и специфическая реакция. Так, в Республике Алтай особенности культуры коренного населения (религиозные и мифологические её составляющие) стали основой «мифологической реакции». В ней можно выделить два основных аспекта.

Знаки конца

Ожидание эпидемии и её начало на Алтае актуализировало традиционные эсхатологические представления, в частности, о знаках калгачы чак – «последнего века» (алт.). Такую мифологическую реакцию можно также рассматривать как местный пример «фольклора катастроф», поскольку она регулярно возникает в ответ на всякое крупное катастрофическое (природное и социальное) событие не только на самом Алтае (землетрясения, наводнения, аномальный град, вырубка леса), но и далеко за его пределами (война в Украине, лесные пожары и пр.). Катастрофы интерпретируются как знаки наступления калгачы чак и выстраиваются в ряд эсхатологических стихий (айгулов).

Проявляясь как эсхатологический знак, катастрофа воспроизводит и другие мифологические представления как интерпретации происходящего – так мифологическая реакция усиливает саму себя. Реакция кумулятивно усиливается, если подряд случается несколько крупных событий, как это и случилось на Алтае. Так, в 2003 году произошло Чуйское землетрясение магнитудой 7,3 балла, в 2012 году, в год возвращения на Алтай «принцессы Укока», землетрясение меньших масштабов. В 2014-м – катастрофический паводок и аномальный разрушительный град. В 2019 году по Сибири прокатились опустошительные лесные пожары, на Алтае тайга горит и сейчас.

Не охватывая всего населения, мифологическая реакция становится всё же весьма распространённым и заметным социальным явлением – от устных слухов (табыш) до обсуждения в соцсетях и заявлений религиозных лидеров и неме билер улус – «знающих людей» в СМИ. Наиболее типична она среди коренного населения (тюркских народов Алтая) – шаманистов и сторонников алтайской «Белой веры», но выплёскивается и за границы республики. Такие выплески, которые можно назвать «протуберанцами реакции», были особенно заметны в 2012-ом году, когда люди из других регионов РФ и стран Европы, ожидавшие скорого конца света, съезжались на Алтай поближе к горе Белуха и строили себе бункеры. Это явление, хоть и в меньшей степени, наблюдалось во время нынешнего кризиса.

Гетеротопия спасения

Ожидание эпидемии и сам факт того, что Республика Алтай оказалась последним регионом страны без вируса, актуализировали мифологические представления об Алтае как земле исключительного статуса, чрезвычайно важной для всей планеты.

Широко распространённые среди алтайцев представления об Алтае как jердыҥ киндиги – «пупе земли» или центре, сердце Земли, представления о республике как земле, которая охраняет и спасает и которую, соответственно, надо хранить и спасать («то, что случается на Алтае – отражается затем на всей планете») оказались подтверждёнными этим случайным (или не случайным, с точки зрения верующих алтайцев) событием.

Мифологическая реакция развивалась в этом случае по следующей логике. «То, что случается на Алтае – отражается затем на всей планете». Но что случилось на Алтае сейчас? Алтай оказался последней сохранившейся «чистой землёй», какой он и воспринимается в мифологических представлениях шаманистов и сторонников Белой веры. Это актуализировало как представления о духовных хранителях Алтая (его духи-хозяева – ээзи, божество Алтай Кудай, «алтайская принцесса»), так и призывы и практики его ограждения.

Такая мифологическая реакция проявлялась в разных социальных стратах и этноконфессиональных группах в каждом случае со своей спецификой: так, медийные личности (депутат Курултая или известный городской религиозный лидер) обращаются к «алтайской принцессе» как легитимирующему сверхъестественному авторитету.

В отличие от мифологической реакции местных «политических верхов» в «низовой, вернакулярной среде» (алтайские блоггеры, молодёжные национальные группы) обсуждения могут запускаться геополитическими опасениями, связанными с возможной катастрофической депопуляцией алтайцев и утратой республики статуса региона. Мифологические представления об исключительности Алтая как «земли спасения» гибридизируются здесь с охранительным дискурсом коренных малочисленных народов.  Итогом становятся практики прямого, «физического ограждения» Алтая – петиции и письма от граждан к властям о закрытии границ республики, практики осуждения, ограждения и надзора применительно к спасающимся на Алтае «COVID-беженцам» из других регионов.

Идеи ритуального, «символического ограждения» Алтая становятся актуальными в мифологической реакции религиозных лидеров (шаманов и жрецов-jарлыкчы «Белой веры») и их последователей. Шаманские оградительные обряды курчу (создания защитного пояса-кур вокруг Алтая и его народа), традиционные общинные моления мÿргÿÿль, о значении которых закономерно вспоминают в ожидании и наступлении эпидемии, соседствуют с экологическим дискурсом, призывами к народу, а также с трансформированными (применительно к вирусу) приёмами ритуальной коммуникации.

В шаманской логике вирус может восприниматься как невидимый, превышающий человека силами, опасный агент, но в то же время он является частью природной реальности. Поэтому в контексте эпидемии запускаются не только охранительные, но и коммуникативные обменные ритуальные практики: по отношению к вирусу используются давно известные мифологические модели и практики коммуникации с духами. Как и в случае негативного для человека действия духов пандемия трактуется как ситуация дисбаланса, нарушения нормы отношений между разными мирами, для исправления чего и требуется проведение ритуала.

Таким образом, мифологическая реакция не ограничивается лишь реактуализацией эсхатологических представлений, но и включает в себя представления и практики вокруг Алтая как «земли спасения». Ведь вслед за калганчы чак наступает следующая, светлая эпоха, в которой предстоит жить выжившему остатку людей и животных.