Skip to main content

Автор: manager

Я делаю ставку на привычку к комфорту

Опубликовал manager, . Категория: Развитие территорий, Экспертные позиции.

Анна Клепиковская отказалась от руководства юридическим департаментом крупной западной компании, став директором по развитию лесного отеля “Голубино” в поселке Пинега Архангельской области. В интервью Экспертному совету по малым территориям Анна рассказала о разнице жизни в Москве и северной русской глубинке, об особенностях работы с местными жителями, о столетней пекарне и любимой грунтовой дороге.

Вы родились и жили в Москве. Как и почему вы оказались в Пинеге?

Я не переехала в Пинегу. Мой муж и его семья из Пинеги. Когда я вышла замуж, мне было сказано – «каждое лето мы проводим в деревне». Не вопрос. Я люблю русский север, поэтому мне там очень понравилось. А рядом с Пинегой, в 15 километрах была туристическая база, мы там часто отдыхали всей семьей и мечтали: «Вот бы сделать современный туристический центр». Мы много путешествовали по Америке и Европе – у нас было представление, каким может быть отдых, и как пропагандируют внутренний туризм в мире. Возле базы, например, есть великолепное ущелье Тараканий лог. Да, это не Гранд-Каньон, но оно очень красивое, и в нем ты испытываешь столь же сильные эмоции.

Мы были полностью уверены, что базу можно превратить в классное место, которое привлекало бы туристический поток. Мы в шутку много лет об этом говорили, пока Лена [сейчас директор Лесного отеля «Голубино» Елена Шестакова] в 2006 — 2007 не стала организовывать турпоездки из Архангельска в Пинегу. К сожалению, турбаза, тем временем, стала приходить в упадок, людям не выплачивали зарплаты, главный корпус сгорел. В таком состоянии мы и взялись за неё в 2014 году.

А как вы сейчас взаимодействуете с поселком?

Наша принципиальная позиция в том, что мы работаем, в том числе, на Пинегу. Она же и один из наших основных клиентов. Мы проводим множество мероприятий для школьников, для компаний из Пинеги, семей. Стараемся по максимуму привлекать пинежских поставщиков. Мы сотрудничаем с фермами, с заповедником, с культурным центром. Люди стали приезжать к нам проводить мероприятия, как результат – в самом городе качество сервиса подтянулось, например, в единственном кафе сделали ремонт.

Ваши работники из Пинеги или заезжают вахтами?

Все наши сотрудники из Пинеги, это для нас принципиально – мы хотим, чтобы поселок жил дальше. Мы устанавливаем определенные стандарты жизни: люди видят, как мы оформляем номера, как подаются блюда, как мы общаемся друг с другом. Потом очень приятно слышать: «Буду делать ремонт, украшу дом, как вы». Мы становимся культурным примером для многих местных жителей. Думаю, мы влияем даже просто своей активной жизненной позицией. Там жизнь размеренная, спокойная, а мы говорим: «Завтра у нас ярмарка! Завтра праздник! Нужно поучаствовать!». Например, у нас проходил праздник оленя, на который мы собрали 2500 человек.

Для нас очень важно, чтобы Пинега жила, потому что здесь живут наши семьи. Нам нужна такая школа, чтобы дети потом смогли поступить в вуз, и такое медицинское обслуживание, чтобы могли нормально жить родители.

Голубино

Кто-то кроме вас, кто переехал в Пинегу из большого города?

Это случается. Недавно у нас был человек, которому нравится наш проект. Он вернулся в родную Пинегу из Москвы и будет с нами сотрудничать. К нам приезжают  специалисты из Архангельска, которые говорят: «Готовы здесь жить и работать». Они даже смотрели детские садики.
Но, в поселке нет водоснабжения… Городские люди, конечно, уже не готовы таскать воду. Нет отопления. Газа нет. А что значит, нет отопления, если ты живешь в деревянном доме? Утром ты ушел на работу, вечером пришел, а у тебя дубак. Реальность такова, что люди ходят в баню. Четверг и суббота у всех банный день. Баста – нет ванных, нет душевых. Для городских людей, это, понятно, проблематично.

Какие вообще есть плюсы жизни в подобном малом поселке?

Сейчас, когда у тебя есть возможность почти все услуги получить по интернету, ты не так сильно изолирован, как раньше. При этом ты видишь семью, действительно ее видишь. В Москве я вставала полвосьмого утра, ехала по пробкам на работу и приползала вечером никакая. Ребенок приходил из школы тоже с потерянными глазами. Мы падали, просыпались – и в таком ритме каждодневно. А там в любой момент можно выйти погулять в лес. Жизнь размеренная, но при этом люди общаются, ходят на лыжах, гуляют. Дети свободно ходят по магазинам, куда угодно, и ты не боишься за них. К нам приезжает очень много интересных людей. Поначалу я думала, что забуду английский, французский, португальский. Ничего подобного, к нам регулярно приезжают иностранцы. Да,  не группами по двадцать человек, в основном пары или одиночные туристы, но у тебя точно будет время с ними пообщаться.

Чем вообще живет местное население?

Большинство живет лесом, лесозаготовкой, но это трудное дело, часто не хватает ресурсов, чтобы организовать вывоз. У «Пинежской потребкооперации» есть старинная пекарня, которой более ста лет, они готовят фантастически вкусный хлеб, торты и пряники. Но совершенно не умеют себя продавать. В Европе тебе сразу рассказывают: «У нас есть пекарня, которую построили сто лет назад и которая до сих пор работает на дровах». Если ты едешь в ту же Европу, и там стоит какая-то красивая стойка, на ней написано «местная выпечка», и вкусно пахнет хлебом, любой турист ее скорее с собой в качестве сувенира повезет, чем какой-то китайский пластик. А у нас что: «Пекарня и пекарня. Ну, сто лет ей. И что?» Мы их сами раскручиваем, снимаем ролики, привозим гостей.

Как научить гостеприимству? Как объяснить, что хлеб будет продавался лучше, если, как минимум, покрасить вывеску и заменить столы, завезенные в 1986 году?

Наверное, единственный вариант – своим примером. Мы что-то делаем, если людям это тоже нравится, они потихонечку начинают делать так же. Стоит принять как факт – быстро не будет.

Думаю, что развитие в 70% случаев будет идти от внешних людей, которым надоел большой город, но которые хотели бы сохранить качество жизни. Я делаю ставку на привычку к комфорту. Многие ведь возвращаются – девушка вышла замуж, уехала в большой город, что-то не сложилось, она вернулась к родителям в поселок. Но она уже в городе пожила, знает, что ребенка можно водить на детские занятия, что есть кафе, где можно выпить с капуччино и прочие городские штучки. Если она этих условий здесь не получит, ее будет тянуть обратно в город за маникюром и красивой укладкой.

А сама открыть парикмахерскую она может?

Это важный вопрос. В Пинеге есть замечательное старинное здание, которое пока стоит закрытое, но может разрушиться, и которое всем жаль. Если местный житель заметит, что вы на него смотрите, обязательно скажет: «Так жалко, что разваливается. Вот бы кто-нибудь, что-нибудь бы с ним сделал». Мы делали опрос на тему, что с ним делать, лидирует ответ «Если мне скажут, что делать, я готов». Люди ждут, что придут и им дадут. Но при этом на вопрос «Готовы ли вы вести в этом здании кружки?» из ста тридцати анкет более двадцати положительных ответов: «Я хочу вести йогу, но мне негде». Такие люди есть, но предприниматели в основном все-таки уже выехали. И не потому, что им там нечего было делать, а потому что, как мне кажется, шла пропаганда: «Ты успешный, если ты уехал. Не уехал – не успешный».

Чтобы это исправить нужна обратная пропаганда через примеры. Я очень четко убедилась за это время, что, если есть конкретный Вася, который готов работать, – будет что-то меняться. Если есть идея без человека за ней – ничего не изменится.

Я не знаю примеров, где что-то случилось без личности. Например, в Пинежском районе есть поселок Сия. Туда вернулся мужчина и стал проводить разные акции: «Сия – поселок без луж», «Сия – поселок без мусора». Он каждый день выходил и сам собирал мусор. Потом, другие тоже начали собирать мусор. Не сразу, не через два месяца, даже не через три. Но сейчас, спустя полтора года, на улицах в поселке мусора нет.

Поэтому самое страшное, когда эти люди перестают в себя верить, когда говорят «мы устали бороться». Тогда все.

Помимо опоры на местных подвижников, есть ли другие принципы развития туризма в малых территориях?

Мы не развиваем туризм. Мы живем этим. Это была мечта. Очень точно было сказано на форуме по развитию сельских территорий Архангельской области: в начале любой социальной деятельности стоит либо беда – когда люди пытаются решить какую-то проблему (например, хосписы), либо мечта – когда человек решает сделать то, о чем думал всю жизнь всю жизнь. В обоих случаях это адский круглосуточный труд.

Если ты в это веришь, то и люди поверят. А если тебе структурная организация Ростуризма сказала, что нужно развить туризм в этой области, а ты смотришь, и думаешь: «Какие-то обшарпанные дома. Какие-то деревянные разбитые тротуары», – тогда даже не начинай.

Если я буду рассказывать про дорогу в Пинегу, я скажу, что она фантастически живописная, что вы проезжаете вдоль Северной Двины, потом вдоль Пинеги, а потом вам покажется разлом посреди тайги! А кто-то скажет: «200 километров по гравийке. Только машину убью».

Поэтому, первое правило – верить в проект, который ты делаешь, и любить то, что ты делаешь. Второе – быть готовым к тому, что будешь работать круглосуточно. Третье – нужно уметь общаться не только с туристами, но и с местным населением, чтобы тебя приняли, чтобы тебе помогали, и чтобы в тебя поверили.

Источник: Экспертный совет по малым территориям

Инноваторы убегают туда, где их не мечтают задушить

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Технологии, Экспертные позиции.

Андрей Шаронов себя называет «этатистом» — он много лет провел на госслужбе в министерстве экономического развития, в середине 2000-х перешел в частную инвестиционную компанию, а пять лет назад возглавил Московскую школу управления СКОЛКОВО — самую предпринимательскую бизнес-школу на территории СНГ. О барьерах для технологического бизнеса, месте и шансах России в новой экономике Андрей Шаронов рассказывает специально для совместного проекта 2035.media и Центра социального проектирования «Платформа» «Технологическая волна в России»

На ваш взгляд, оправдано ли представление о страновой технологической гонке?

Я не считаю себя экспертом в области инноваций, но имею опыт работы в госуправлении этой сферой. И у меня нет однозначного ответа на вопрос. Страновой подход существует, например, в спорте. В глобальных технологических цепочках не все так однозначно.

Отсутствие спроса на инновации — тормоз России в этом движении?

Мы гораздо чаще идем по другому пути — пытаемся стимулировать предложение. Озабоченное этой идеей государство влезает в темы, связанные с созданием товаров и услуг инновационного назначения. Государство, как правило, плохой инноватор в силу своего масштаба и природы, а у людей, которые выступают от его имени, часто нет необходимых компетенций.

Инновации – это все-таки больше искусство, чем наука. Здесь велика роль случая и стечения обстоятельств. Здесь нужно делать ставку на социальную среду, где, как говорили китайцы, пусть расцветают 100 цветов. Возможно, какие-то из них станут мировой новостью.

Есть метафора мирового распределения труда, но основная маржинальность сосредоточена в глобальных КБ [конструкторских бюро]. У России есть возможности удержать за собой этот статус в каких-то областях?

Советский Союз претендовал на лидерство практически во всех отраслях. Сейчас нет таких стран. Только США и Китай могут позволить себе «обогревать вселенную», поддерживая исследования в очень широком спектре.

Мы себе этого уже не можем позволить: мы страна с долей менее 2% в глобальном ВВП. И нам все же стоит сузить наши аппетиты и привести свой норов ближе к своим физическим и интеллектуальным возможностям.

Определить фокус для инноваций вы бы взялись?

Фокус определить не возьмусь, но некоторые факты очевидны. С созданием софта у нас все получается неплохо, но мы, например, упустили новую волну в сфере космоса, эксплуатируя свои старые разработки. Технологии возвращаемых аппаратов на порядок дешевле решают ту же задачу. Мы это почувствуем, когда услуга космических запусков превратится в commodity с принципиально другим уровнем цен.

Нынешний этап и состояние среды насколько способствует венчурному инвестированию, инновационному поиску?

Нашу противоречивую ситуацию нельзя окрасить только в черный или в белый цвет. Тема инноваций популярна и не декларативна у политиков высокого уровня. Государство около 15 лет пытается создавать инфраструктуру развития. Формировались ОЭЗ «технико-внедренческого типа». Появилась Российская венчурная компания (РВК), за ней российский фонд прямых инвестиций «Роснано», за ними фонд и инновационный центр «Сколково».

Архитектура институтов развития отвечает их назначению?

Да, если воспринимать их опыт как модельную попытку, а не финальный результат. Деньги, которые выделило государство, притянули частные деньги. У нас появились частные фонды, которые инвестируют в нулевую фазу, в ранние фазы. Частным капиталам и частной экспертизе во всем мире доверяют гораздо больше. Был дан сигнал западным фондам, что в России можно работать по традиционной для них модели, которая стимулирует стартапы. Сделало ли это революцию в промышленности России? Наверное, нет.

Должны ли институты развития иметь отраслевой фокус, как «Роснано» с мандатом на нанотехнологии?

Судя по отчетам «Роснано», объем продукции, создаваемой в их секторах, серьезно растет. Связывать ли эти цифры исключительно с появлением «Роснано»? Во всяком случае, стимулы для отрасли с появлением корпорации образовались.

У глобальных венчурных фондов часто бывает отраслевой индустриальный фокус. Они лучше знают этот рынок, имеют по нему экспертизу, хорошо понимают суть технологических предложений, качественно отбирают проекты в портфель.

«Роснано» — как раз пример такого фонда. Его трансформация из госкорпорации в коммерческую компанию только подтверждала бы, что из фазы создания питательной среды «Роснано» переходит в статус рыночного игрока. То есть сектор начал давать прибыль. Причем ситуация открытая, сюда могут заходить другие игроки, возможно обострение конкуренции.

Если институты развития показывают неплохую динамику, что сильнее всего мешает росту инновационной экономики?

Параллельно политике инноваций где-то с 2004 года, под риторику о стратегических интересах, многие сектора были выведены из приватизации, начав движение вспять. Появилось большое количество государственных игроков.  Конечно, и частных игроков остается достаточно много, но фундаментально огосударствление противоречит идее инноваций, потому что одним из драйверов инноваций является конкуренция. Попытки искусственно управлять инновационным процессом, расписывая директивы советам директоров АО с госучастием – это имитация инновационного процесса, сильно тормозящая общую скорость развития.

Это из самых фундаментальных причин, наверное, есть более частные барьеры?

Один из них – отсутствие надежных организационно-правовых форм. Многие компании уходят за рубеж вовсе не из-за ненависти к России. Они уходят в более удобную юрисдикцию, лучше защищающую их интересы, и в инфраструктуру, дающую более простой доступ к капиталам.

Правда, теперь уже далеко не все рвутся в Силиконовую долину. Уровень конкуренции там фантастический, претендовать на деньги инвесторов очень тяжело. Теперь ищут что-то «посередине» — место, не настолько конкурентное, как Силиконовая долина, но все же с благожелательной юрисдикцией и «видимое» для венчурных капиталистов. Наверное, в этом есть для России шанс.

Как сказывается растущая изоляция?

Нельзя быть инновационным исключительно на российском рынке. Это рынок глобальный: ваши продукты и услуги сразу могут быть выведены на мировой рынок и найти свою нишу.

Попытки развивать инновационную активность на фоне ограничений и закрытия рынков часто превращаются в имитацию. Вопросы конкуренции на российском рынке многие компании решают через «политические инновации», придумывая, как уговорить власть, а не как быть лучшим на рынке. Для многих компаний инновации – это угроза их положению на рынке. Вместо того, чтобы отвечать на них собственными разработками, они занимаются лоббированием, шельмованием и другими формами недобросовестной конкуренции в отношении инноваторов.

Недобросовестная конкуренция — фантастически опасный инструмент для подавления инноваций. Что инноваторам остается? Инноваторы либо поддаются, либо продаются, а в лучшем случае убегают туда, где их не так мечтают задушить.

Что менять в коротком диапазоне, что в более долгосрочном, какие наметить ориентиры?

Надо обратить внимание на качество образования, прежде всего высшего. Почему? Чем выше человек в России поднимается по ступеням образования, тем в менее качественную среду он попадает: уровень нашего высшего образования, ниже мирового.

В каком смысле обращать внимание? Сопровождать высшее образование развитием предпринимательской инфраструктуры, чтобы студенты уже на ранних фазах своего обучения в университетах имели доступ к венчурной инфраструктуре и могли заниматься своими проектами. И здесь есть надежда на инновационный центр «Сколково».

Второй момент — создавать благоприятные условия и возвращать молодых профессионалов, которые уже проработали в признанных инновационных центрах, в той же Силиконовой долине.

Утечка мозгов и стартапов драматичны?

Нужно забыть рассуждения о том, что мы готовим людей и должны «удержать» их в стране. Дурацкий термин и неверный образ мыслей. Людей невозможно удержать, особенно в такой индустрии, которая предполагает циркуляцию и взаимообогащение. Иначе они не будут принадлежать к мировой элите.

Мы должны привыкнуть к тому, что настоящие инноваторы — граждане мира. Задача в том, чтобы они уехали и получили опыт, который не могут получить здесь, но чтобы у них был бы интерес вернуться. Например, потому что им сделают тут эксклюзивную лабораторию и дадут еще какие-то преференции.

Некоторые уже возвращаются — пока это не лауреаты Нобелевской премии, но до этого мы тоже можем дорасти. Кстати, это еще и вопрос общей атмосферы в стране. Невозможно до блеска вылизать лабораторию, но не решить фундаментальные внутренние проблемы, отпугивающие людей.

Проблема важная, термин неадекватный. «Утечка» — это из эпохи, когда мы жили под красным флагом на острове, окруженном врагами. Если мы с острова не будем отправлять людей в мир, то многого не узнаем о том, как все устроено и по каким правилам это работает. И не перенесем многие ценные идеи к нам домой. Инновация — это открытость, ориентация на весь мир, и выбирая этот путь, мы должны понимать, что подозрительность и закрытость – то, что нас приведет к противоположному результату.

Фото Московской школы управления СКОЛКОВО

Андрей Владимирович Шаронов

Президент Московской школы управления СКОЛКОВО

Родился в Уфе в 1964 году. Окончил Уфимский авиационный институт и Российскую академию государственной службы при Президенте РФ, является кандидатом социологических наук. В 1989-1991 гг. был народным депутатом СССР, до 1996 года возглавлял Комитет РФ по делам молодежи. С 1996 по 2007 гг. работал в Министерстве экономического развития и торговли РФ руководителем департамента, заместителем Министра, статс-секретарем. С 2007 по 2010 гг. был управляющим директором и председателем совета директоров ЗАО «Инвестиционная компания «Тройка Диалог», возглавлял инвестиционно-банковское направление.

С 2010 года — заместитель мэра в Правительстве Москвы по вопросам экономической политики, курировал вопросы формирования бюджета, госзакупок, промышленную и политику поддержки предпринимательской деятельности, занимался регулированием рынка торговли и услуг. Являлся Председателем региональной энергетической комиссии. Является Заместителем Председателя Исполнительного комитета АНО «Московский урбанистический форум».

С 2013 до 2016 годы был ректором бизнес-школы СКОЛКОВО, в сентябре 2016 года назначен президентом Московской школы управления СКОЛКОВО.

Награжден Орденом Почета, благодарностями Президента РФ, является Заслуженным экономистом Российской Федерации.

Источник: 2035.media

Качество медицинских услуг: запрос населения

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Общественные процессы.

Центр социального проектирования «Платформа» совместно с ВЦИОМ провел всероссийкий опрос (1000 респондентов), посвященный системе обязательного медицинского страхования  и здоровью населения в целом. Результаты были представлены 23 апреля в рамках экпертной дискуссии в МИА «Россия сегодня». 

КОРОТКО О ГЛАВНОМ:

  • 89% граждан пользовались полисом ОМС хотя бы раз в жизни
  • Актуально для населения: повышение оснащенности поликлиник современным оборудованием (57%) и квалификации врачей, контроль за профессиональным уровнем специалистов (50%), расширение возможностей для профилактики, диагностики болезней на ранних стадиях (49%)

Подавляющее большинство россиян (89%) получали медицинские услуги по  полису ОМС хотя бы раз в жизни. При этом в последний год по нему обращался в медучреждения каждый второй (52%).

Среди услуг, которые может бесплатно получить население по полису ОМС через систему страховых представителей, начавших работать в 2016 году, наиболее полезными называют контроль за качеством медуслуг, соблюдением сроков госпитализации (считают полезным 49%), информирование  и напоминание о диспансеризации (43%), помощь пациенту в разрешении конфликтных ситуаций (23%), контроль за соблюдением пациента назначений врача (21%).

Наиболее важной информацией, которую предоставляют страховые представители, население считает сведения о своих правах и перечне бесплатных медицинских услуг (53%), к кому обращаться в случае оказания некачественной медицинской помощи (50%), о возможностях выбора врача и медицинского учреждения (35%), о необходимости пройти диспансеризацию, профилактический осмотр (28%).

Три четверти опрошенных россиян (75%) говорят о необходимости дополнительного контроля со стороны независимой от медицинского сообщества структуры (в частности, страховых компаний) работы медицинских учреждений.

В числе мер по улучшению качества медицинских услуг граждане, прежде всего, отмечают решения финансового характера: формирование заработной платы врача исходя из качества его работы (43%), а также финансирование медучреждений в зависимости от качества предоставляемых услуг (30%). Рейтингование медицинских учреждений по качеству предоставляемых услуг как одну из мер считают возможным 18% опрошенных.

По мнению 42% опрошенных, положительно на качестве медицинских услуг может также сказаться усиление контроля за профессиональным уровнем врачей, введение персональной ответственности руководителей медучреждений и врача за качество лечения (41%), усиление контроля со стороны государственных органов (38%).

Среди большинства россиян (60%) преобладает мнение, что оценки качества работы, число обращений и количество жалоб пациентов должны учитываться при принятии решений о финансировании государственных медицинских учреждений.

Наиболее актуальными вопросами в сфере здравоохранения, по мнению респондентов, являются повышение оснащенности поликлиник современным оборудованием (57%) и квалификации врачей, контроль за профессиональным уровнем специалистов (50%), расширение возможностей для профилактики, диагностики болезней на ранних стадиях (49%), развитие систем информирования о беплатных медицинских услугах (25%).

Большинство россиян (80%) осознают необходимость следить за своим здоровьем – тщательно это делают 12%, стараются, но не всегда получается – 68%, а 19% уделяют своему здоровью мало внимания. Здорового образа жизни придерживается далеко не каждый: 46% занимаются физкультурой реже одного раза в неделю или не занимаются совсем, 43% и 41% соответственно мало спят или не находят времени на отдых, 32% мало следят за своим питанием. При этом многие признаются, что на практике часто пренебрегают «полезными советами»: так, 50% не всегда обращаются к врачу при болезни, а занимаются самолечением, 37% редко проходят профилактические осмотры и диспансеризацию.

 

Подробнее в докладе: 

 

 

Качество медицинских услуг — запрос населенияСкачать

Развилки для малых территорий

Опубликовал manager, . Категория: Развитие территорий, Экспертные позиции.

Судьба малых территорий (с населением до 100 тысяч человек) и попытки улучшить их существование рождают целый спектр взаимоисключающих стратегий. Наблюдатель попадает в тот самый тупик, который характерен для многих объектов современной жизни. Вот некоторые примеры, взятые на основе проведенного в ЦСР мозгового штурма по привлечению инвестиций в этот тип населенных пунктов (Экспертный совет по малым территориям стал соорганизатором дискуссии).

Инвестор, который приходит в малый тип поселений, должен быть нацелен на максимальную коллаборацию с местными сообществами.

При этом сообщества оказываются токсичными по отношению к внешним инвесторам, поскольку видят в них угрозу сложившемуся укладу, идентичностям, внутренним взаимодействиям и редко ощущают практические выгоды от прихода нового бизнеса.

В рамках стандартной модели крупный инвестор — благо для территориального развития. Однако, в отличие от крупных городов, малые территории не обладают ресурсом защиты от крупных игроков, которые разрушают все местные балансы и культурную идентичность местности.

Местная среда обладает своей скрытой экономикой, которая позволяет населению держаться на плаву вопреки убогой статистике этих мест. Кажется закономерным, если новые инвесторы попытаются использовать возможности этот ресурс — масштабировать его сильные стороны, построить на этой основе свой бизнес.

Однако такие попытки требуют хоть как-то легализовать скрытую экономику, что сразу ведет к фискальному давлению и обесценивает ее преимущества.

Логика бизнеса и логика местных сообществ могут быть диаметрально противоположны. Нащупать общий язык часто сложно: как компании «Дымов», которая решила строить свиноферму под Суздалем и столкнулась с местными протестами — население не готово было стыковать территориальный бренд с данной инвестицией. Общие принципы, приземляясь на местную почву, требуют жесткой коррекции.

В свою очередь малые территории часто преувеличивают свою значимость для инвестиционных целей, развивают собственные иллюзии. Инвестора могут интересовать три составляющие: кадровый потенциал (часто уже вымыт в мегаполисы), ресурсы (но города с ресурсами уже разобраны по крупным компаниям) и логистика (есть далеко не у каждого). Бывают, конечно, отдельные случаи уникальных преимуществ: курорты, экологические ниши, города-спутники и так далее. Однако в целом территориям часто не хватает трезвого самоанализа.

Муниципальная власть всегда декларирует заинтересованность в привлечении инвестиций.

В реальности у нее нет никаких серьезных поводов к поиску инвесторов, поскольку нет управленческих возможностей сделать город или себя бенефициаром этого привлечения. Более того, местная власть в ряде случаев тесно связана с местными бизнесменами; бывает, что мэр является крупнейшим предпринимателем такого города. Поэтому неизбежен конфликт интересов.

Подобное происходит и в общественной сфере. В массовом сознании местная власть воспринимается как центр отвественности за ситуацию в населенном пункте.

Однако у мэров городов минимизированы инструменты влияния на эту ситуацию, зато полноценны риски оказаться крайней в случае конфликта (пример Волоколамска).

Развитие местного самоуправления и расширение полномочий на местах часто расцениваются как очевидное благо.

При этом управленческий уровень конкретных представителей власти на муниципальных уровнях таков, что передача им дополнительных полномочий будет вести к дальнейшей деградации среды.

Никто не отрицает наличия сегмента эффективных глав муниципалитетов. Для этой части (10-20% от общего количества городских руководителей) расширение полномочий позволит существенно повысить качество управления. Однако непонятно, как выделить эту долю и создать для нее исключительные условия.

Суммарно эти антиномии часто сжимают экономическую волю субъекта, не дают ему пространства для развития. Однако примеры успешных кейсов есть. Задача — изучать механику успеха и масштабировать ее на другие пространства.

Алексей Фирсов, руководитель ЦСП «Платформа», член исполкома Экспертного совета по малым территориям.

Источник: «Актуальные комментарии»

Региональные сети, производители и федеральный ритейл: гармонизация взаимодействия
Круглый стол, 10 апреля, г. Рязань

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Бизнес и общество, Развитие территорий.

10 апреля в Рязани состоялся круглый стол «Региональные сети, производители и федеральный ритейл: гармонизация взаимодействия», в рамках которого Центр социального проектирования «Платформа» совместно с Ассоциацией компаний розничной торговли (АКОРТ) представили результаты социологического исследования, проведенного в городе в феврале – апреле 2018 г. В рамках исследования были проведены опрос местных жителей (1000 респондентов), а также экспертные интервью с профильной аудиторией.

Исследование проводилось с целью изучения отношения населения к появлению крупных федеральных сетей в своем регионе, анализа «точек напряжения», возникающих между участниками рынка, и возможных форматов гармонизации отношений, а также для оценки готовности рязанского региона к «вызовам будущего» в ритейле.

Поиск консенсуса между всеми участниками торговой сферы, по мнению Романа Черниговцева, директора по внешним связям АКОРТ – один из важнейших элементов взаимодействия общества и государства. «Согласие как основа экономики доверия должно строиться на принципах прозрачности и желания понимать друг друга», – отметил он, открывая встречу.

Несмотря на региональные особенности – 7-е место по объему торговых площадей, агломерирование с Москвой, сложившаяся архитектура разноформатной торговли, высокий уровень конкуренции между ее участниками, – ситуация в Рязани характерна для многих регионов России.

«Ритейл находится в целом узле противоречий, столкновения интересов разных групп с разной судьбой. Население в регионе сложносегментированное. Одновременно ориентировано на крупные сети и на местных производителей. Покупатель ищет для себя удобные для него магазины, скидки, приложения. Можно говорить о сформированном классе консьюмеристов, который ценит комфорт потребления даже при сокращении доходов. Кто-то из местных производителей и сетей успел адаптироваться к “рынку потребителя”, а кто-то – нет», – так оценил ситуацию в рязанской торговле генеральный директор Центра социального проектирования «Платформа» Алексей Фирсов.

Изменения в торговле заметны и жителям Рязани. Активное развитие федеральных сетей поддерживают 69% опрошенных. Потребителям стало проще совершать покупки (49%), увеличилось разнообразие (34%), стало больше товаров отечественного производства (30%). Изменился и потребительский набор: население стало больше покупать молочной продукции, овощей, фруктов, мяса и птицы. При этом локальный патриотизм по отношению к собственным брендам пока не получил высокого развития, для поддержки рязанского производителя местные продукты покупают 32%, хотя за увеличение их доли в сетевых магазинах выступает половина жителей города. Наибольшей популярностью пользуются всего два бренда: АМКА и Старожиловский комбинат – чаще всего их покупают 37% и 33% опрошенных соответственно.

При этом население продолжает придерживаться стратегий экономии, используя для этого промоакции, проводимые крупными сетевыми магазинами (их важность подчеркивают 95% опрошенных), а также участвуя в региональной программе «Забота» – социальная карта важна для поддержки малообеспеченных, по мнению 82%.

Данные исследования говорят о том, что снижение качества продукции – ключевая тенденция во всех продовольственных сегментах вне зависимости от размера магазинов. Ее отмечают 41% респондентов. Однако население теряется между разным пониманием качества как стандарта, как элемента здорового питания и как натуральной продукции, что требует дополнительных коммуникационных усилий со стороны участников рынка, ведь именно на качественных параметрах будет строиться конкуренция будущего.

В Рязани сложилась архитектура разноформатной торговли. Большая часть населения активно совершает покупки в сетевых магазинах (87%), 23% покупают в магазинах у дома, 24% пользуются действующими рынками, при этом отмечая высокую значимость последних для обеспечения своей семьи продуктами. Востребованность федеральных сетей обусловлена теми возможностями, которые они предоставляют потребителю: широкий ассортимент (важен для 82% покупателей), знакомство с новыми марками (74%), низкие цены (68%), повышенный комфорт (66%).

Повышение конкурентоспособности местного ритейла возможно за счет усиления текущих преимуществ (хороший сервис, знание своего покупателя), а также поиска своих нишевых особенностей (фрешмаркеты, экопродукция, кулинария), развития моделей «магазин в магазине», покупки франшиз, перепрофилирования моделей «магазин у дома», развития интернет-торговли, собственных форм самоорганизации и закупочных союзов.

«Через 10 лет ситуация может быть качественно другой. Цифровизация и использование Big Data позволят тем, у кого есть ресурсы и опыт, вступать в прямой контакт с потребителем, отслеживать покупательный спрос, закреплять лояльность покупателя», – подчеркивает Алексей Фирсов, говоря о необходимости учитывать глобальные тренды.

Комментируя результаты исследования, эксперты подчеркнули необходимость развития конструктивного диалога, направленного на расширение взаимодействия всех участников торговли.

«Диагноз поставлен правильно. То, что происходит на территории региона – прозрачно. Нужно вступить в диалог. Представленные результаты говорят, что пора перестраивать свое сознание. Атмосфера строжайшей конкуренции – это стимул к развитию, поиску своей ниши. Вижу дальнейшую работу министерства в расширении взаимодействия наших торговых предприятий и производителей, в использовании различных форматов сотрудничества», – отметила заместитель министра промышленности и экономического развития Рязанской области Нина Соломонова.

О готовности искать компромиссы и форматы сотрудничества с региональным бизнесом говорили и представители федеральных сетей. Как один из вариантов управляющая гипермаркетом «Глобус» в Рязани Дина Мелешкина предложила совместное развитие выездной торговли. Важность win-win форматов для участников рынка подчеркнула заместитель директора по связям с органами государственной власти X5 Retail Group Ольга Волкова. «В Санкт-Петербурге мы развиваем партнерский проект с ассоциацией фермеров. Мы бесплатно предоставляем им площади на парковках, принадлежащих нашим магазинам. Это позволяет фермерам мигрировать по городу, продвигать свою продукцию», – рассказала она.

Отмечая важность конкурентной среды, поиска баланса интересов, сохранения инвестиционного потенциала, в т.ч. федеральных сетей, эксперты также говорили о необходимости поддержки среднего и малого бизнеса, соблюдения доли рынка, установленной законодательством. «У сетей есть маржинальность, они способны развиваться. У других – нет. Население требует дать качественный товар, а переработчики не могут. У них нет ресурса. Маржинальность должна быть равномерной, чтобы все развивались равномерно», – пояснил вице-президент ТПП Алексей Яшкин.

«Крупный ритейл – это хорошие магазины. Мы многому учимся у них, смотрим, как они работают, перенимаем опыт. Но потребкооперация – это формат 150 метров. У нас другая финансовая структура, другая логистика, другие закупочные цены. Сети не пойдут в малые деревушки – это не их формат. И бабушка не может ехать за 45 км. Мы должны сесть и договориться, есть пункт с численностью 1000 человек – не идите туда. Мы стараемся меняться, ставим новое оборудование, наводим порядок. У нас много хороших магазинов. Оставьте нам нишу», – предложил председатель Рязанского областного союза потребительских обществ Евгений Ланцов.

Снабжение продуктами отдаленных территорий, по мнению Нины Соломоновой – это важная социальная функция, которая на данный момент поддерживается силами потребкооперации. Ряд экспертов предположили, что увеличение доли крупного ритейла за счет более глубокого вхождения в регион для компенсации сокращения магазинов малого формата может стать одним из компромиссных решений.

Вместе с тем отмечались и трудности долевого регулирования, связанного с динамической подвижностью самого рынка, ситуацией в малых поселениях, где строительство одного крупного магазина меняет весь баланс местной торговли. В качестве одного из предложений начальник Управления инвестиционной политики, развития малого бизнеса и потребительского рынка администрации г. Рязани Виталий Ларин высказал идею определять доли сетей в конкретном населённом пункте по принципу: не более 25%, но без учета региональной продукции. Это, по его мнению, может стимулировать федеральные сети наращивать долю товаров местного производства.

О сложностях конкуренции в современных реалиях говорил уполномоченный по защите прав предпринимателей Рязанской области Егор Бурцев. Омбудсмен обозначил целый ряд ограничений, которые препятствуют развитию малого бизнеса. Среди них в том числе высокие пошлины, дорогие лицензии на алкоголь, расходы на внедрение онлайн-касс и ЕГАИС, отсутствие налоговых преференций, выгодных кредитных предложений банков для малых предприятий.

«Все, что заработал – все отдаю. Коммуналка, налоги… А нам нужно развиваться, покупать новое оборудование. Работа в селе – это экономика. А там работы нет. Покупательная способность населения складывается только из пенсии. Например, в Борисково – 50 бабушек и дедушек. Мы ездим туда на машине. Откуда там будет покупательная способность? Нужно рассматривать в совокупности. На правительственном уровне поддержать село», – отметил Александр Литвинов из Солочинского рабочего кооператива.

В пользу законодательных решений в сфере торговли высказывалась советник руководителя администрации г. Рязани Ирина Полозова. Развитие торговли требует системного подхода к регулированию различных форматов мобильной торговли, включая сельскохозяйственные рынки. «Мы за многоформатную торговлю. Но это не значит, что она должна развиваться бесконтрольно. Растут палатки, сараи – это не развитие бизнеса, это регресс и противоположность высокотехнологичным федеральным и региональным сетям», – подчеркнула она.

Эксперты также выразили своим опасения, связанные с сетями, продающими только алкогольную продукцию. Именно сдерживание их агрессивного развития должно стать одним из приоритетов государственного регулирования.

Дискуссия в Рязани прошла в свободной и открытой полемической атмосфере. Подводя итоги, участники «круглого стола» еще раз отметили важность выстраивания диалога между властью, федеральными и региональными торговыми сетями, производителями, поставщиками, общественными организациями и малым бизнесом.

С учетом «вызовов будущего» в торговле, связанных с развитием цифровых технологий, онлайн-форматов, изменением потребительского поведения, разрыв в ожиданиях потребителя и интересах бизнеса потребует более глубокого анализа. Технологический разрыв между разными форматами торговли, вероятно, будет нарастать, что делает поиск своей ниши наиболее актуальной стратегией в бизнесе.

Подробнее в докладе:
Презентация_Рязань_Алексей Фирсов_finalСкачать

Инна Рыкова: «Главное, чтобы рынок рос. Остальное – инструменты»

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Экономика, Экспертные позиции.

Инна Рыкова руководит Центром отраслевой экономики Научно-исследовательского финансового института Министерства финансов, занимается инновационной экономикой и финансовыми рынками. О том, как смотрят внутри Минфина на самый сложный в финансовом отношении – инновационный бизнес, как будут его оценивать, собирается ли министерство воевать до победного конца с институтами развития или видит в них не только «родимые пятна», она рассказала «Платформе» в эксклюзивном интервью для проекта «Технологическая волна в России».

Когда государство в нулевые годы решило, что у нас должна быть экономика инноваций, для ее создания выбрали конкретный инструмент – институты развития. С точки зрения финансового менеджмента, идея оказалась правильной или нужно было искать другие инструменты?

Инна Рыкова

Государство тогда посмотрело аналоги в мировой практике. Увидело, что институты развития обеспечивают цепочку инновационного движения проекта, по пути решая возникающие проблемы. Ошибка создания российских институтов развития была в том, что мы не дифференцировали финансовые и не финансовые институты развития. Если смотреть по миру, то пропорция между ними примерно 1:100.

Что понимается под «финансовыми» институтами развития?

Банки в форме кредитной организации, международные банки развития – это организации, которые выделяют финансовые средства. А нефинансовые институты, например, фонды – распределяют гранты. У нас же все институты развития предоставляют финансовые ресурсы.

Что не было сделано изначально, когда они создавались? Не было четкого определения мандата (кто за какую компетенцию отвечает), и, самое главное, не был определен конечный срок их функционирования. У нас все – бессрочны. И все имеют пересекающиеся функции.

Инициаторов проектов оказалось меньше, чем способна обслужить созданная инфраструктура развития. Мы создали федеральную систему институтов развития, но у нас слабое региональное звено. Человек на уровне субъекта федерации часто просто о них не знал.

То есть системно выстроить архитектуру и задать осмысленные KPI?

Да. Изначально логика была заложена: один институт подхватывает проект на самой начальной стадии, затем передает другому и так далее. Но получилась иная ситуация. И сейчас инициатор проекта подает заявку во все институты развития, не видя разницы между ними. Он просто ищет, кто ему поможет или даст денег.

Может быть это вопрос коммуникаций, а не самой системы?

Это вопрос ключевых показателей эффективности, которые при оценке должны занимать центральное место. Если мандат ВЭБа ориентирует его к выводу на экспорт, то и нужно спрашивать, а сколько предприятий выведено на экспортные рынки? Какую долю занял предприниматель? С чем именно он вышел? Позиция Минфина однозначна: «инновация» – это продукт, новый для мирового рынка. Всё остальное, как мы считаем, это «локализация». И эти понятия нельзя смешивать. У нас за инновацию стремятся выдать любое улучшение в существующей технологии. И должно быть четко определено, на какой стадии жизненного цикла находится институт, с какими цифрами он к этой фазе подошел.

Критерий Минфина — вклад в экономический рост, генерирование проектами реальной выручки.

Ключевой показатель – число созданных, отвечающих мандату института предприятий?

Мы бы шли глубже. Удельный вес инновационно-активных предприятий для нас тоже не показатель. Мы хотим видеть ту добавленную стоимость, которую в результате создает рынок. Но выявить эти цифры у нас катастрофически не получилось. Сколько один проект дал на рубль бюджетных средств? Сколько он выручки приносит хотя бы?

В мировой практике проект может не дать ожидаемого эффекта через год или три года, а через десять лет выйдет на эффективность. Какими инструментами это учитывается?

Замечание верное, тем не менее, должно идти постоянное просеивание проектов. Да, во всем мире инновационные проекты убыточны. В Израиле – 5% успешных проектов. Но, говоря об успехе, не стоит подменять эффективность результативностью.

Результаты у всех институтов развития есть. Вот у РВК, например, был такой показатель: охват целевой аудитории мероприятиями. Пришли за год к ним 50 тысяч человек, показатель выполнен. Сюда же – число проектов, количество заключенных соглашений и потраченные суммы. Это показатели результативности, а не эффективности.

Надо признать, что усилиями «Сколково», РВК, «Роснано», других институтов и фондов среда была создана. Но Минфин всё время говорит: «Давайте стимулировать бизнес», чтобы получать бизнес-эффекты. Ведь ради этого все было затеяно. Эффективность нас интересует – экономическая и финансовая.

У нас сейчас определена расходная часть по институтам развития, а по доходной — регулирования практически нет. Выручка, выход на новые рынки, занятая доля рынка, это всё четко прописывается. Когда мы увидим конечный результат, то сможем точно сказать: «Этот институт развития дал толчок рынку, мы взяли с рынка миллион долларов». Но пока мы ни про один институт развития этого сказать не можем.

А не получается так, что из-за давления Минфина институты развития начинают перепрыгивать через ступени экспертизы и вкладывать в недопросчитанные проекты?

Мы внимательно смотрели, куда они вкладывают, зачем и на какие сроки. И отдельно – регламентирующую документацию: о рисках, об отборе проектов, о системе управления проектами. Основное заключение такое: деньги не работают, деньги лежат на счетах, потому что не хватает проектов. А на проценты они живут, содержат административно-управленческий персонал.

И, раз получив деньги из бюджета, больше не просят?

Мы разбирались, например, с РВК. Они получили деньги один раз в 2006 году, и на текущее содержание компании больше не тратились бюджетные деньги. Приблизительно та же картина в «Роснано» и т.д. Но мы считаем, это принципиально неважно, один раз дали деньги или несколько, мы все равно продолжаем оценивать эффективность.

Критерий Минфина — вклад в экономический рост, генерирование проектами реальной выручки. Мы единственные, кто вошли и в их внутреннюю управленческую отчетность. В принципе после этого и была изменена структура в части остатков на счетах, при переводе в федеральное казначейство.

Не все институты развития имеют выручку.

Да, Фонд Бортника и «Сколково» — получатели бюджетных средств, они единственные финансируются из бюджета напрямую, деньги не зарабатывают, а предоставляют, в формате грантов или других подобных.

У нас предлагаются очень слабо упакованные проекты. Люди приходят с инициативой, но не имеют ни финансово-экономической, ни технологической, ни маркетинговой проработки. Можно сказать, институты оказались заложниками этой ситуации. Внешние факторы тоже оказывают давление на экономику потенциальных инноваций.

Их оценивают по числу получателей денег?

Тот же Фонд Бортника очень активен в своей, начальной фазе поддержки. Но мы пытались посмотреть еще и под таким углом: а кто приходит в Фонд Бортника? Может быть, они приходят из конкретных вузов, и тогда не лучше ли в эти вузы и направить финансовую поддержку, раз они уже генерят у себя настолько инноваторскую среду?

Приступая к оценке эффективности институтов развития, мы с этого и начали: «А давайте опросим не только тех, кто пришел к ним за поддержкой, но и и тех, кто в институты развития не пришел и вообще за поддержкой не обращался». И тогда мы поймём, как оптимизировать государственную поддержку в движении проектов от идеи до производства.

Пока нам этого сделать не удалось. Получить полную картину, собрать информацию с достоверными оценками экономической эффективности очень трудно.

Минфин два года назад публиковал рейтинг институтов развития. На верхней строчке тогда оказалось «Роснано». Кейс «Роснано» с созданием инфраструктуры развития, нано-центров в регионах – он правильно выстроен с точки зрениях эффективности?

Мы раскладывали кейсы по инфраструктурам и смотрели, какая востребована, какая – нет, какие есть проблемы в инфраструктуре. На тот момент (2015 г.) самое слабое звено было выявлено – патентование. Инноватор заходит в любой институт развития, получает определенную поддержку, видит, что его идея коммерциализируется и уходит с российского рынка на зарубежный. Там патентуется и там продается.

Количество патентов – критерий для оценки инфраструктуры развития?

Опять же, количество обращений, число выданных патентов – для нас не является показателем. Ключевой индикатор – коммерциализация, сколько патент дает дохода. Огромное количество патентов, созданных в России, вообще никем не востребуются. При этом статистики по обращениям к патенту и полученным с него доходам не ведется.

Почему не прописать функции и KPI институтов развития в отдельном законе? Меньше было бы спорных моментов.

Нам очень хочется, чтобы появился федеральный закон об институтах развития. В чем его задача? Упорядочить их деятельность, определить сроки функционирования, четко распределить мандаты, а в итоге – привести к мировой практике их показатели.

Показать цели, задачи, основные индикаторы, в мандате это должно раскрываться. Важно привести к единым формам. И людям всё будет понятно. Не будет голословной критики, когда все институты находятся в единой среде измерений и понятий.

Они все двигаются, они все активные, открытые, коммуникабельные, у них сложились прекрасные команды менеджеров, аналитиков и экспертов. Они очень хорошо умеют формировать деловую среду. Они научились формировать проектные команды, работать в различных регионах, с самыми разными бизнесами. Но результатов роста инновационной экономики мы не видим.

В чем главная причина того, что в портфеле институтов развития оказалось мало проектов с хорошими показателями эффективности?

У нас предлагаются очень слабо упакованные проекты. Люди приходят с инициативой, но не имеют ни финансово-экономической, ни технологической, ни маркетинговой проработки. Можно сказать, институты оказались заложниками этой ситуации. Внешние факторы тоже оказывают давление на экономику потенциальных инноваций.

А кроме того, у нас разрыв между идеей ученого и производством. Как их связать, чтобы они работали на конкретного производителя? Так даже на крупных производствах. Например, мы смотрели АвтоВАЗ. Открываем, смотрим, какое количество патентов стоит на балансе. Показатель количественный растет, то есть результат есть, но эффективности нет.

Мы все время призываем и региональные власти, и бизнес-сообщество: «Смотрите на свою территорию, на свой регион, на свой бизнес, на своих предпринимателей. Если что-то нужно решить на федеральном уровне, вступайте с нами в диалог, мы готовы менять приоритеты. Ищите идеи. Просеивайте эти идеи. И предлагайте». Главное, чтобы рынок рос. Всё остальное – только инструменты.

Кто должен рассчитывать и оценивать эффективность институтов развития?

Мы считаем, это прерогатива независимого экспертного сообщества – пула экспертов с шикарной деловой репутацией. Сегодня все институты развития имеют при себе пул экспертов, который и оценивает его деятельность. А должен быть независимый мониторинг, и не хаотичный, а ежегодный, чтобы четко видеть динамику.

Минфин принимает во внимание такие показатели как скорость продвижения проектов?

Наша задача – расшить все названные узкие места, чтобы проекты двигались быстрее. При выстроенной системе мы бы взяли для анализа контрольные точки: через 1 год, через 3, 7, 10 лет. И в другое время не вмешивались. Бизнесу очень мешают связанные руки.

Не проще перейти к комплексной оценке института развития, а не копать попроектно?

Если мы создаем венчурный рынок, то венчурный рынок должен появляться. Действительно, один проект в Израиле может дать огромную долю рынка мирового. У нас говорят: «Мы создаем венчурную индустрию, венчурный рынок», но не год и не три уже емкость этого рынка не растет. Если рынок развивается, то значит, институты развития свою функцию выполняют, можно смотреть на них комплексно. Если же нет – надо смотреть в детали, искать причину.

Для роста рыночной экономики была бы полезна конвертация институтов развития в частные компании?

Да, мы – за снижение государственной собственности. Вопрос стоит еще шире и касается тиражирования госинициатив как таковых. Мы постоянно запускаем различные институциональные преобразования в экономике, то это территория опережающего развития, то «вытягивающие проекты». Вытягивают они по большей части деньги из бюджета. Все это насаждается сверху, а в регионах принимается под копирку.

Было бы больше пользы, если бы инициативы исходили из самих регионов, от бизнеса. После совместного обсуждения, вместо одинаковых повсюду форматов, можно было бы ввести для территорий адаптированные формы развивающей инфраструктуры. Они могли бы быть и межтерриториальными, и межрегиональными.

То есть, в данном случае, напрасно Минфин ругают, что он душит инициативу?

Мы все время призываем и региональные власти, и бизнес-сообщество: «Смотрите на свою территорию, на свой регион, на свой бизнес, на своих предпринимателей. Если что-то нужно решить на федеральном уровне, вступайте с нами в диалог, мы готовы менять приоритеты. Ищите идеи. Просеивайте эти идеи. И предлагайте». Главное, чтобы рынок рос. Всё остальное – только инструменты.

Инновации: отбирать нужно людей, а не проекты

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Технологии, Экспертные позиции.

Когда вопросами внедрения новых технологий начинают заниматься чиновники, результат получается катастрофическим

Какую нишу может занять наша страна в мировом разделении труда? Стоит ли бояться того, что иностранные инвесторы покупают российские стартапы? Какие задачи должны решать государственные институты развития, а какие не должны? Что важнее для будущего российских инноваций – техническая экспертиза или этика. В интервью Центру социального проектирования «Платформа» в рамках проекта «Технологическая волна в России» своим мнением по этим вопросам поделился ветеран российской технологической отрасли, вице-президент НИУ ВШЭ Игорь Агамирзян.

Технологии выращивания технологий

В высокотехнологичном инновационном бизнесе основную стоимость составляют не физические, а нематериальные активы, интеллектуальная собственность. Это, по сути, отражение мозгов людей. Такой бизнес обладает высокой степенью текучести. Для него свойственно искать место, где он мог бы наиболее эффективно развиваться.

Есть абсолютно понятные механизмы запуска и поддержки такого бизнеса внутри страны. Например, эксклавность. Эксперимент Сколково был ориентирован именно на эту модель. К сожалению, проект пострадал, как мне представляется, из-за недостаточно жёсткой административной и политической воли к реализации. Но такие анклавы будущего, несомненно, у нас сейчас есть. В первую очередь, в частном технологическом бизнесе.

Гонка за материальным результатом

Как человек, который почти 10 лет руководил одним из инновационных институтов, могу сказать, что они находятся между Сциллой и Харибдой.

Институты развития попадают в ловушку, одновременно пытаясь правильно вести себя на двух полянах, выстраивать мостик между государственным управлением, заторможенным, обремененным диким количеством ограничений и регламентов, – и динамичным эффективным технологическим бизнесом. Это два типа даже не столько чисто управленческих практик, сколько мышления. Поэтому я совершенно согласен с Алексеем Леонидовичем Кудриным, который постоянно говорит о том, что самое назревшее дело в стране – повышение эффективности госуправления.

Существующая государственная система поддержки инноваций оказывается более эффективной там, где есть нечто материальное, то, чем можно отчитаться. Например, она неплохо работает в отношении классических индустриальных проектов, связанных со строительством производств и долгосрочными инвестициями. Кстати говоря, я весьма положительно оцениваю деятельность Роснано по запуску заводов, но при этом думаю, что Анатолий Борисович Чубайс понимает, что реальный прорыв может произойти не на заводе, а в технологии, которая будет придумана, чтобы от этого завода избавиться. Вроде волшебного 3D принтера, на котором можно напечатать что угодно. Даже в той же микроэлектронике можно вкладываться в производство, а можно – в разработку на логическом уровне, в то, что называется «фаблесс дизайн», инвестиции в который, кстати, Роснано тоже неплохо делает.

Сокращение доли на рынке как задача института развития

Мнение о том, что институты развития должны максимально расширять свое присутствие на инновационном рынке, я не разделяю. Бывали случаи, когда государственные институты развития конкурировали между собой за интересные проекты, вознося оценку проекта на незаслуженную высоту. А бывало и так, что они конкурировали с частным бизнесом и в угоду краткосрочной экономической эффективности лишали рынок стратегического горизонта. Изначально задача формулировалась именно как развитие рынка частного предпринимательства в технологической области, но вместо этого в угоду финансовой эффективности и достижением КПЭ рынок монополизировался. Моя позиция заключается в том, что институт развития должен стремиться уменьшить свое присутствие на рынке, а не увеличить его. Если рынок всё больше нуждается в институтах развития, значит, он не растёт, а мы его убиваем.

Необходимость диверсификации подходов к развитию

Вообще-то основным институтом развития для экономики Российской Федерации должно являться правительство Российской Федерации. У правительства для этого есть инструмент в лице Министерства экономического развития. Однако развитие требует разнообразного инструментария. Мы же традиционно любим стричь всё под одну гребёнку. Написали один регламент – и все действуем по этому регламенту. На самом деле, необходима максимальная диверсификация, потому что развитие и прогресс идёт только в сильно диверсифицированной среде. Причём диверсифицироваться надо как по объектам и субъектам рынка, так и по инструментам работы с ними. Соответственно, смешно было бы пытаться объединить Фонд Бортника, который занимается очень полезной актуальной деятельностью по раздаче грантов, с деятельностью Внешэкономбанка, который ориентирован на большие глобальные долгосрочные инвестиционные проекты.

Сравнительная важность этики и технических знаний

Основная задача инновационного института на старте заключается не в том, чтобы выбрать потенциально наиболее успешный проект. Потому что, если остаётся слово «потенциально», он всё равно может не взлететь. Самое главное — отобрать приличных людей.

В этом отношении у нас фильтр часто ставится не по тому критерию. Мы оцениваем проекты по научно-технической экспертизе. А нужно учитывать этический фактор. К сожалению, заметная доля тех, кто подаётся на программы господдержки, в общем, к этике и морали отношение имеют весьма опосредованное. Для них это просто бизнес, на котором они очень хорошо живут: делают красивые презентации, ходят по институтам развития, добывают деньги.

Я неоднократно сталкивался с тем, что, когда возникает новая инициатива, находится много людей, которые готовы тут же перекраситься и заявить, что они именно этой инициативой всю жизнь занимались. Когда придумывали новые инструменты, допустим «технологические платформы» или «инновационные кластеры», прибегали люди, которых я знаю последние 30 лет со словами: «Мы теперь – инновационный кластер». Вчера они были технологической платформой. А завтра они будут компанией Национальной технологической инициативы, а послезавтра у них будет дорожная карта по цифровой экономике. Реально же это всё тот же проект 1980-х годов.

Каждому, кто участвует в отборе проектов со стороны институтов развития стоит учитывать одно обстоятельство – сильный предприниматель не склонен пользоваться услугой государственной поддержки. Он сделает всё сам, пользуясь поддержкой партнёров, коллег, инвесторов, кого угодно. Яндекс, Mail.ru, Parallels, Abbyy поддержкой государственных институтов развития не пользовались.

Надзор за контролирующими

В своё время мы много занимались темой, связанной с критериями оценки инновационных институтов. И добились того, чтобы во всех основополагающих документах, начиная от законов, всё вполне разумно прописано. Проверяющие органы должны оценивать любые институты развития, инвестиционные планы и так далее по успешности портфеля, а не по успешности одного конкретного проекта.

Однако у нас зачастую проблема не с законами, а с правоприменением. Это вопрос политической воли и регулирования контрольно-надзорной деятельности. Как заставить надзорные органы действовать не во вред развитию? Должен быть жёсткий контроль правоприменения и соблюдения норм ими самими. Сейчас многие вещи трактуются в расширительном порядке по сравнению с тем, как это подразумевалось регулятором, как это прописано в законодательстве. Надзора за тем, чтобы госконтроль осуществлялся качественно, толком нет и ответственность у проверяющих нулевая. И возникают реальные ситуации, когда в результате расширенной трактовки нормативных документов происходит крах бизнеса.

Вопрос об утечке стартапов

В последнее время стали много говорить не об утечке мозгов, а об утечке российских инновационных проектов, которые покупают западные инвесторы. Но вообще-то, если российский стартап вырос, окреп и продался иностранному инвестору, то это успех предпринимателя и инвестора. Его продали за деньги не меньшие, чем те, которые были проинвестированы, с финансовой точки зрения это достижение. Но нужно ли было его отдавать западным инвесторам? Если мы живем в свободном рынке, то этот вопрос не стоит. Если же мы строим новый железный занавес, тогда возникает совершенно другая философия рыночных отношений.

Если их купил кто-то из зарубежных стратегических инвесторов и не купил никто из российских, так это беда, что в России нет серьезных игроков этого рынка или они покупают не то, что надо.

Вот на днях была информация о том, что финны купили питерский «Транзас Марин», одного из мировых лидеров в области оборудования, программ и решений для морской навигации. И прошла волна возмущения: «Почему его не купил, например, Ростех?». Однако для меня здесь большой вопрос, есть ли здесь повод возмущаться. Продали именно ту часть компании, которая занималась глобальным проектом на глобальном рынке. С точки зрения бизнес-подхода, у компании теперь есть шанс на продолжение развития. Если бы Ростех купил, то шансов бы больше не было.

«Мягкие» проекты начинают и выигрывают

Современная экономика – это небольшие начальные вложения и высокие возвратные инвестиции. Всё самое интересное сейчас происходит на пересечении IT и физического мира. Помню, мы лет 5 назад спорили на эту тему с Чубайсом – Анатолий Борисович делал ставку на новые материалы. В последние годы у него, по-моему, это противопоставление существенно изменилось. Более того, Роснано вполне успешно инвестировала в хорошие «мягкие» проекты, типа «Байкала» или SoftMachines.

Сегодня вся современная экономика – это, прежде всего «мягкие» области, где ценность создаёт труд ума, а не рук. И в этом заключается шанс для России. В России могли придумать и сделать совершенно замечательный уникальный образец, но никогда не умели наладить массовое производство качественного продукта. Эта особенность российской технологической структуры – не достижение постсоветского периода, она тянется с имперских времён. Многие получившие развитие на мировом рынке технологии вышли именно из России, но при этом советские холодильники в 1980-е годы нужно было размораживать, хотя нормальные технологии существовали с 1930-х. И «Жигули» не зря называли «ведром с болтами».

Если пытаться участвовать в международной гонке, а именно такое решение было осознанно принято 27 лет назад, то ориентироваться надо на свои сильные стороны, а не на наиболее слабые. Сильной стороной российской индустрии всегда была креативность. Сделать из валяющегося под ногами хлама что-то красивое, работоспособное и зачастую не хуже, а, может быть, и лучше, чем серийный аналог – это мы запросто. Но воспроизвести шедевр в серии не можем.

Поэтому необходимо концентрироваться на тех областях, которые дают максимальную маржинальность. Максимальная маржинальность сегодня в самом начале и в самом конце жизненного цикла продукта. В самом начале – это конструкторский цикл. Дальше она падает по мере опытного производства, уходит в ноль на массовом серийном производстве, а дальше снова растёт на продажах, на дистрибуции, особенно при продажах изделий с высокой добавленной стоимостью.

Мир как завод

Сегодня любой технологический бизнес абсолютно глобален, а «национализация» диктуется исключительно политической конъюнктурой. О конкуренции разных стран между собой в технологическом поле хорошо сказал Виталий Найшуль, сравнив весь мир с одним большим индустриальным производством. Есть сталеплавильный цех, есть сборочный цех, заводоуправление, конструкторское бюро, еще какие-то ещё структуры. И каждая страна играет свою роль. Конструкторское бюро и сталелитейный цех на заводе конкурируют между собой? Правильно, нет. А кому достаётся максимальная прибыль? Очевидно, что заводоуправлению и конструкторскому бюро.

Надо понимать, что заводоуправление сейчас не на территории Российской Федерации. Мы не можем стать сталелитейным цехом, машиностроительным, сборочным и уж, тем более, заводоуправлением. Однако у нас есть, на мой взгляд, очень хороший шанс стать одним из немногих в мире конструкторских бюро со своим специальным профилем.

Удержание фронтира

Понимаете, у нас не с инновациями всё более-менее хорошо. У нас всё более-менее с наукой, с инженерией. Но инноваций не бывает без предпринимателей. Приукрашивать действительность не будем, но у нас есть некоторое количество таких островков компетенции в безбрежном мировом море технологий. Пусть нас мало, но мы удерживаем фронтир. Там, действительно, всё может быть хорошо, и это можно было бы коммерциализировать и зарабатывать на этом. Но как придать этому фронтиру глубину?

Первоочередная задача государства на пути превращения страны в такое конструкторское бюро на фронтире разработок – создание условий и обеспечение инфраструктуры. Необходимо повышенное внимание к развитию предпринимательской инициативы через образование.

Не люблю и не считаю правильным пытаться в ручном режиме «разруливать» и выбирать, какие проекты достойны, а какие нет. Полбеды если это делает инвестиционный фонд, который профессионально этим занимается. Когда этим начинают заниматься чиновники – результат катастрофический. Поэтому, образование, здравоохранение, повышение качества человеческого капитала – это самое главное, что может дать государство для развития инновационной сферы страны.

Источник: Новые Известия

Сегодня нужно воспитывать желание действовать

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Технологии, Экспертные позиции.

Есть ли реальная отдача от государственных инвестиций в инновации? Что важнее для развития – выстроенные институты или яркие личности? Можно ли резко повысить эффективность российских инноваций без существенного роста затрат? В рамках совместного проекта 2035.media и ЦСП «Платформа» «Технологическая волна в России» на этот вопрос ответил заместитель генерального директора Фонда содействия инновациям Павел Гудков

Как вы оцениваете качество российской инфраструктуры инноваций, работу «инновационных лифтов», взаимодействие институтов развития с частным бизнесом?

Трудно представить, что еще совсем недавно инновационной инфраструктуры в России просто не существовало. Cейчас практически все инструменты поддержки, реализуемые в мире, есть и у нас. На мой взгляд, проблема страны — не в ассортименте элементов инфраструктуры.

Основным источником капитала для развития экономики инноваций у нас выступает государство. В результате оно одновременно выполняет две противоречивые функции: инвестора и «стража» бюджетных денег. Первая функция — рисковая, прорывная; вторая — консервативная, охранительная.

В этой ситуации встает вопрос об эффективности трат на инновации. А конкретно, о том, как инновационные разработки влияют на рост качества жизни граждан. Поэтому нужны как правильные дела – приводящие к реальному инновационному росту, так и правильные слова – которые объяснили бы людям, что это инвестиции в будущее, и что сейчас гражданам России живётся лучше от таких же инвестиций, сделанных раньше. Есть масса примеров внедрения инноваций, которые касаются буквально каждого, в том числе, из нашей практики.

Более 60 тысяч жизней спасено на текущий момент благодаря инновационным клапанам сердца, разработанным пензенской компанией «МедИнж». Десятки тысяч человек пользуются GPS-гаджетом компании «Кнопка жизни». Работают проекты, связанные с актуальными вопросами безопасности. В конце 1990-х фонд выдал 2 млн рублей компании «Аргус-Спектр» на проект по разработке и производству охранных систем безопасности. Компания создала беспроводной комплекс охранно-пожарной сигнализации и оповещения «Стрелец». Сегодня этими системами оснащены более 100 тысяч объектов в России, научная станция «Восток» в Антарктиде, а также Биг-Бен и Вестминстерский дворец. Выручка компании превышает 1,5 млрд рублей. В разработку подобных инноваций, решающих повседневные проблемы граждан, были вложены деньги налогоплательщиков. Но они окупились ростом налоговых поступлений, новыми рабочими местами и экспортной выручкой.

Стоит ли сегодня проблема подбора людей в институты развития, в бизнесе есть такая проблема?

Умные, мотивированные люди — ключ к успеху и в бизнесе, и в госуправлении. Важно развивать систему поиска и отбора талантливых кадров, поощрять их продвижение в бизнесе и командно встраивать в отраслевые структуры.

Я лично рассчитываю, что платформа «Россия – страна возможностей», в частности, конкурс «Лидеры России» – первый шаг к системной работе по развитию кадрового потенциала страны.

Что сегодня важнее – выверенная система институтов инновационного развития или архитектура личностей, в том числе, во главе этих институтов?

Опыт дает ответ на вопрос, что в инновационном бизнесе более эффективно: бесперебойная машинерия или яркая личность. Если во главе созданного института встаёт человек с набором ярких качеств, персонификация влечет другой уровень ответственности. Это принципиальный момент, потому что человек, чувствующий ответственность за результат, способен его обеспечить, даже если процесс зарегламентирован. Обеспечить иногда сумбурно, интуитивно, но целенаправленно.

Яркие люди в российских инноваций есть, взять хотя бы Анатолия Чубайса в «Роснано». Но не похоже, чтобы яркость помогала.

Это вопрос не столько инноваций, сколько политической риторики. В его случае две роли налагаются слишком плотно. Тем не менее, государство здесь показывает пример правильного подхода: планы по развитию нанотехнологий реализуется, несмотря на обвинения, критику и даже ругань.

Может ли инновационная сфера, где востребованы сильные публичные личности, стать магнитом для потенциальных «персональных брендов»?

Накопление «критической массы» ярких харизматиков – вопрос времени. Без них всё равно ничего не получится. Нужно идти по пути персонификации и предоставления определенного бюджета под персональную ответственность: меньше «контролировать» весь процесс и оценивать результат.

Похожий эксперимент в сфере управления инновациями реализуется в Национальной технологической инициативе (НТИ). Идея состояла в следующем. Была сделана ставка на лидеров из бизнеса. Они возглавили рабочие группы по будущим рынкам («нетам»). При этом бюрократическая машина, которая должна обслуживать процессы поддержки и финансирования проектов, была от них отделена. Опыт очень любопытный, но из-за дисбаланса полномочий, ответственности и интересов отдача оказалась ниже той, которая требуется для амбициозных планов НТИ. Тем не менее, мое экспертное мнение – развивать «персонифицированные» подходы при финансировании проектов нужно и дальше.

Многие испытывали бы тяжелые сомнения, стоит ли принимать бюджет в таком «персонифицированном» режиме.

Да, возможно, кто-то не взял бы такую ответственность. Но это следующий вопрос. Система недостроена, сейчас она во многом демотивирует ярких и активных людей. Человек понимает последствия проверок, какая ответственность на него ляжет. На мой взгляд, надо двигать баланс: повышается персональная ответственность за результат – значит, снижается контроль над процессами траты предоставленных денег.

Я надеюсь, что хорошим примером станут «конкурсы с призами» – открытые командные соревнования. Особенность в том, что победитель получает весомую премию. Она кратно перекрывает его расходы на подготовку к конкурсу. Такое финансирование позволит коллективу, преодолевшему технологический барьер, двигаться дальше. Десятки или сотни конкурирующих здесь команд вложат больше частных денег, чем сам призовой фонд. А государство, хочется думать, избежит необходимости контролировать процессы траты денег, но взамен получит результат – научно-технологическое развитие в заданной области.

В инновационной экономике риск ошибиться выше, но и потенциальный эффект больше. У нас есть предпосылки к росту терпимости в отношении права на ошибку?

Риски и работу института развития надо оценивать по совокупности ведущихся им проектов, а не анализировать отдельно каждый из них. В нашей контрольно-надзорной системе, как она сложилась, ожидания такие: если проверяющие не нашли проблемных мест, значит, недостаточно тщательно и глубоко проверяли. Без изменения этого подхода ждать инновационного прорыва бесполезно.

В России пока ещё мало ярких предпринимателей, которые инвестируют в инновации собственные деньги. Венчурный рынок не взлетел, как хотелось бы. Но необходимость в поддержке и реализации технологических инноваций есть.

Что из этого следует? Пока инновации будут стимулироваться за счет поддержки государства, наша задача – устранить лишние барьеры, чтобы повысить результативность вкладываемых средств.

Надо искать более эффективные формы финансирования больших проектов. Например, имеет смысл перенести механизмы создания венчурных фондов на финансирование научных исследований. Допустим, мы хотим развернуть программу по добыче полезных ископаемых на астероидах. Тогда, чем выделять субсидии в рамках госпрограммы, лучше будет образовать долгосрочный венчурный фонд, введя для него адекватные целевые показатели.

Еще вариант – часть финансирования из госпрограммы развития образования перенаправить в венчурный фонд поддержки образовательных стартапов. То есть таких разработок, которые позволят при сопоставимых или меньших затратах получить более высокий результат обучения. Начать можно с преподавания иностранных языков, уроков технологии.

Может ли российский рынок инноваций в принципе привлечь столько денег, чтобы сопоставление с американским или китайским рынком стало корректным?

Пойти по пути Китая сложно ввиду отсутствия сопоставимого госфинансирования. Что касается США, то Кремниевая долина недостатка в прорывных проектах не испытывает, поскольку является воронкой, поглощающей идеи и мозги со всего мира. Венчурный рынок США превышает 50% мирового. Российский – менее 1%.

Наши институты развития и инновационная сфера недокапитализированы. У каждого нашего института в отдельности, возможно, денег не меньше, чем у некоторых его зарубежных аналогов. Но один такой институт на Финляндию и один такой же на всю Россию – очевидно, что плотность покрытия тут очень разная.

Мир сейчас резко меняется, цифровизация трансформирует прежние подходы. Это время возможностей. Поэтому в инновациях нам необходимо искать «ассиметричные» ходы, которые позволили бы без существенного роста затрат резко повысить эффективность.

Что могло бы стать таким ходом?

Сложившаяся у нас инфраструктура развития, на мой взгляд, вполне работоспособна. Но в госорганах периодически обсуждается вопрос сокращения числа институтов развития, чтобы избежать дублирования функций.

Но это внутри линейного бизнеса между дублированием функций и неэффективностью – знак равенства. А в российской инновационной сфере есть ли смысл бояться «пересечения функций»? Данный фактор в определенной степени способствует конкуренции между институтами развития и росту их эффективности.

Я за то, чтобы создать много фондов и акселераторов, пусть с небольшими бюджетами, но привязанных к понятным персоналиям и с понятными задачами. И вот они все будут инвестировать, оценивать, учить других, сами учиться лучшему менеджменту, опять вкладывать, и от цикла к циклу эффект будет расти.

У институтов развития есть общие задачи. В каких формах между ними возможно сотрудничество? Если, как вы говорите, желательно обострение конкуренции между ними?

Мне лично представлялось, что нужны, по крайней мере, общие правила коммуникации. Может быть, даже общая PR-служба для институтов развития. Ее можно было бы вынести на уровень отдельной структуры, занятой популяризацией инноваций. Просто чтобы не распылять ресурсы на продвижение бренда каждого института, а действовать комплексно.

Будет ли она результативна? Результативность следует замерять не числом упоминаний о конкретном учреждении, а через опросы общественного мнения. Выявлять, есть ли рост положительного отношения к инновациям, к институтам развития, стартапам.

Польза еще и в дополнительной сюжетности всей этой истории. Покажите, как компания прошла несколько ступенек – от одного института развития к другому, побывала в «Роснано» и «Сколково» – вышла в прибыль и привлекла внешнего инвестора. Получится содержательная история – о том, как государство в разных формах поддерживает молодой инновационный бизнес.

Позитивные примеры есть. Компания «Гемакор» получила финансирование и нашего фонда, и фонда «Сколково», и «Роснано» на разработку нового метода лабораторной диагностики нарушений свертываемости крови. Уфимская компания «Керн» получила грант Фонда содействия инновациям по программе «Старт», стала участником «Сколково», получила инвестиции от УК «Сберинвест», занимаясь разработкой пластоиспытателей для нефтяных скважин. Сегодня ее клиенты – «Роснефть», «Газпром», ЛУКОЙЛ, «Сургутнефтегаз». Выручка превышает 100 млн рублей. Ещё пример – наш фонд поддержал калужский проект «ОФК-Кардио» по созданию тест-полосок для ранней «домашней» диагностики инфаркта миокарда. Далее подключились Фонд посевных инвестиций РВК, МСП банк, проект был одобрен АСИ. На данный момент тест-полоски реализуются в аптечных сетях и медицинских центрах по всей стране.

Будут полезны наглядные примеры того, что в нашей стране действовать и получать результат – можно. И не вопреки государству, а при его поддержке.

Что делать, если стартапы уходят за границу? Позицию сторонников жесткого подхода можно понять. В них вложились, а они уехали.

На трату госсредств можно смотреть с разных сторон – есть социальная функция государства, и есть инвестиционная. Если в стартап было вложено меньше государственных денег, чем поступило налогов после (пусть даже и при продаже его большой зарубежной корпорации), государство как инвестор сыграло хорошо.

Вообще удерживать стартапы не надо, надо создавать условия для того, чтобы они были востребованы внутри страны. У любого отъезда есть причины. Возможно, стоит проинтервьюировать этих людей и проанализировать их решения – чтобы понять и устранить барьеры, мешающие работе здесь.

Приведу пример. Компания «АТМ Грузовые Дроны» (Hoversurf) разработала пилотируемый летающий мотоцикл. А на его основе – беспилотную грузовую платформу. При использовании беспилотной платформы возникают вопросы регуляции: необходимы согласования с центром управления полётами, с ФСБ, с владельцами земли, над которой будет совершаться полёт. Процедура в России занимает до нескольких недель. В октябре 2017 компания заключила партнёрское соглашение с департаментом полиции Дубая. Со слов руководителя проекта Александра Атаманова в Дубае он может теперь использовать как пилотируемую версию, так и беспилотную, а времени на выдачу разрешений требуется меньше. Команда ведёт переговоры о выходе на рынок США с беспилотной версией. Там существуют подобные регуляторные барьеры, но в этом году появилась специальная компьютерная программа, которая ускорит согласование в американских ведомствах. Подобные системные решения в России облегчили бы использование беспилотных средств, стимулируя развитие этого направления.

Сегодня у российских компаний есть понятные сложности в работе на рынках ряда стран. Мы это видим на примере крупных и сложившихся бизнесов, таких как «Лаборатория Касперского». Но геополитическая ситуация рано или поздно изменится к лучшему. А у молодых ученых, инноваторов, талантливых ребят – жизнь пройдёт. Пусть они всё-таки реализуются, в этом им надо еще и помочь, я считаю.

Им будет хорошо, а России полезно иметь международных предпринимателей с российскими корнями, которых можно пригласить в страну, замотивировать на совместную работу и передачу опыта. Например, в 1990-х основатель IPG Photonics Валентин Гапонцев уехал из нашей страны, создал компанию с оборотами в миллиарды долларов и сегодня контролирует большую часть мирового рынка волоконных лазеров. А в Подмосковье, во Фрязино, работает его производственная площадка.

Со стороны общества можно ждать более благоприятного отношения и к иннноваторам и к менеджерам от инноваций?

Да наш народ исторически вполне толерантен к ошибкам. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Во многом устойчивость страны этим и обеспечена. Ты, может быть, не согласен с действиями реформаторов в девяностые, но ты им уже простил.

Вопрос не в том, готовы мы, жители России, прощать ошибки. Вопрос в том, что мы сами очень боимся и не любим ошибаться. А значит, боимся рисковать, делать что-то новое. Так что, стоит, скорее, вопрос мотивации. И здесь надо не просто менять что-то, а внедрять революционно новые подходы.

Какие и каким образом?

В нашем детстве мы играли в самодельные, нарисованные игры типа «Монополии». При современных технологиях, что мешает запускать разные бизнес-игры онлайн и масштабировать их до страны или даже нескольких стран?

Можно создать массовую платформу, позволяющую поощрять и отмечать заслуги всех участников по направлениям их увлечений (учеба, олимпиады, общественная жизнь, спорт и т.д.).

Тут нужна, конечно, поддержка государства для того, чтобы сделать игровую криптовалюту, привязать достижения детей к получению этой криптовалюты, технически это реализуемо. Участники такой игры смогут запускать стартапы, заключать смарт-контракты. Если развивать эту виртуальную экосистему, привлекать партнеров, то такие предпринимательские активности могут перерасти в реальную жизнь. Успешный виртуальный стартап может получить реальные венчурные деньги. А команда активистов – пройти обучение в акселераторе, ну и так далее.

Такая система позволит увеличить число активных, мотивированных детей. Они уже со школьной скамьи начнут прокачивать предпринимательские навыки, вырастая в людей, которые не боятся пробовать новое и готовы к экспериментам.

Павел Гудков

Заместитель генерального директора Фонда содействия инновациям.

Эксперт в сфере инновационной экономики и технологического предпринимательства, победитель Всероссийского конкурса управленцев «Лидеры России».

В 2000 году с отличием окончил факультет кибернетики МИФИ. За 12 лет работы в «1С» последовательно занимал позиции от рядового сотрудника до замдиректора фирмы. С 2011 года – заместитель генерального директора Фонда содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере (известного как «фонд Бортника»).

В 2016 году прошел обучение в Московской школе управления «Сколково». Координирует направление «Поддержка проектов в области науки, образования, просвещения» объединенного экспертного совета Фонда президентских грантов. Руководит рабочей группой по оценке программ инновационного развития компаний с госучастием по направлению информационных технологий. Принимал участие в разработке и реализации Национальной технологической инициативы, стратегии развития малого и среднего предпринимательства, программы «Цифровая экономика».

Источник: 2035.media

Павел Теплухин: в РФ прекрасно умеют создать продукт, но гораздо хуже умеют его продавать

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Технологии, Экономика, Экспертные позиции.

Несмотря на то, что зачастую Россию в мире воспринимают как страну технологически отсталую, у которой якобы уже нет шансов догнать в сфере развития инноваций передовые государства, основатель компании Matrix Capital, член совета директоров и председатель комитета по стратегии АO «Роснано» Павел Теплухин умеренно оптимистичен. Он считает, что возможности для превращения нашей страны в одного из высокотехнологичных лидеров все еще существуют. В интервью ТАСС он объясняет, чего не хватает российской инновационной экосистеме, как спроектировать недостающие элементы и что должно параллельно меняться у нас в головах.

— Владимир Путин в своем послании Федеральному Собранию 1 марта 2018 года рассказал о новых высокотехнологичных отечественных разработках, которые действительно способны удивить. И добавил, что ключевой риск страны — технологическое отставание. Откуда возникает ощущение, что мы сильно отстали от мировых конкурентов в области высоких технологий?

— Я думаю, это ощущение возникает потому, что мы не умеем коммерциализировать наши технические достижения, превращать их в деньги.

— Но при этом технические достижения у нас есть?

— Недавно в сети широко продвигали замечательный ролик. В нем рассказывалось, что в Соединенных Штатах появилось выдающееся достижение технической мысли: экраноплан. Это полулодка-полусамолет на 40 мест. И ни слова о том, что экраноплан был придуман и построен у нас 50 лет назад. До сих пор летающие образцы стоят в ангаре в Нижнем Новгороде, и еще два разобранных экземпляра — на Каспии. Размерами они были и под десантирование дивизии, и прогулочные на семью. Возможно, в Америке экранопланы сделаны теми же самыми людьми.

Я не хочу умалять достижения американских ученых. Единственное, что я хочу сказать, мы — плохие коммерсанты. А вот Илон Маск — замечательный коммерсант. Ни копейки прибыли он еще не произвел, но зато все про него говорят. Бесшабашно тратит собранные с публики деньги, но попутно доставляет ей же массу удовольствия. Я не знаю коммерческих ожиданий от экраноплана, но кто-то умеет коммерциализировать и маркетировать продукт, независимо от его будущего признания. А мы не умеем. И уж точно у нас никто не занимался глобальным маркетингом экраноплана.

— Пусть даже мы шли на полвека впереди в отдельных областях, отставание могло накопиться за прошедшие годы.

— Отставание, конечно, тоже есть. Но не на всех фронтах. Сегодня у каждой крупной компании заметны серьезные вложения в инновации. В каждой индустрии много всего интересного. Добыча нефти на вечной мерзлоте — высокотехнологичный процесс. В строительстве замена металлической арматуры на базальтопластик — революция. Без ущерба качеству срок службы панельных домов вырастает с 20 лет до 100 лет. А это меняет всю конструкцию. Изменение состава «пирога» в магистральных автодорогах, за счет химической присадки в бетон — тоже революция, делающая дороги гигроскопичными (влагопоглощающими — прим. ТАСС). Инвестиции можно найти везде, и часть компаний, которые их разрабатывают и внедряют — государственные, часть — полугосударственные, часть — негосударственные.

Отставание сказывается в вещах прикладных, абсолютно утилитарных. Объяснить населению новый «аппликейшн» (приложение — прим. ТАСС) для «инновационного» заказа пиццы гораздо проще, чем значение химической присадки к бетону. «Аппликейшн» — это воспринимается как прорыв, и разговоров об этом будет намного больше.

— То есть в массовом восприятии айфон уверенно побеждает бетон. Но в девяностые годы Яндекс, Mail.ru и другие вышли со своими продуктами на глобальный IT-рынок. Создавались национальные бренды. Потом динамика их вывода на рынок затухла. Что в этой области происходит?

— В 90-е годы мы все верили в светлое завтра и были большими идеалистами. На этой волне было создано много интересных инновационных компаний. Они и сейчас создаются, просто не здесь, а в так называемом облаке. Российские программисты до сих пор лучшие в мире. Многие из них физически находятся в России. Но их рабочее место уехало в облако. И там происходят их жизнь, работа, зарплата, расходы и прибыль.

— Какого не хватает механизма для превращения интуиции в масштабируемые проекты, рыночную историю и, в конце концов, в деньги?

— Илон Маск, каким мы его знаем, появился, потому что уже был фондовый рынок, через который он собирает деньги. В экосистеме должны быть три главные вещи. Первое — система грантов, которая поддерживает ранние стадии исследований, второе — каналы сбора публичных денег, третье — финансовый рынок, ожидающий возврата на свои инвестиции. У нас нет ни первого, ни второго, ни третьего.

— Есть ли выход из этого тупика?

— Нужно менять среду и говорить об этом. Вы обращали внимание, добрая половина учредителей криптовалют — наши соотечественники? Но они создали их в других средах, хотя в германской, французской или в американской среде точно так же отрицают криптовалюты, как в российской. Никто не думает о том, что многие криптовалюты являются российским изобретением.

Такое даже в голову не приходит, несмотря на то, что в технических центрах крупных банков у нас сидят тысячи программистов. Из них можно было бы навербовать не одну, а две Кремниевые долины. Они создают лучший в мире глобально конкурентоспособный продукт. Если смотреть на стоимость человеко-часа российского программиста, эта комбинация лучшая в мире. Лучше, чем в Индии и в Китае. Но у нас нет Кремниевой долины. У нас есть центр «Сколково».

— Может быть, нашему рынку не хватило времени?

— Конечно, Кремниевая долина не сразу обросла технической и финансовой инфраструктурой, налоговой средой, университетами и научными лабораториями, баскетбольными площадками и всем остальным, что мы с ней связываем. Но Кремниевой долине скоро 70 лет — столько длилась вся история Советского Союза.

А центру «Сколково» нет и десяти лет, «Роснано» — десять. Пока еще рано судить. Меня поразила фраза, которой случайно перекинулись в разговоре венчурные инвесторы в Кремниевой долине: «Мы никогда не дадим денег инноватору, который ни разу не потерял деньги». Отрицательный опыт, в том числе банкротства, чрезвычайно важен.

У «Роснано» были успешные проекты, неуспешные проекты, средние проекты. О части из них мы еще не знаем, какими они будут. Но регулярно вспоминают Чубайсу два или три провальных проекта. Неудачные венчурные инвестиции также естественны, как и снег зимой, и не надо на них фокусироваться, вот и все. А это уже вопрос фундаментальной культуры.

— Нужно столетие, чтобы изменить поведенческую матрицу. А мы живем в условиях жестких темпов. Что нужно менять на институциональном уровне, чтобы эта машина начала потихоньку заводиться?

— Нужно защищать частную собственность, в том числе интеллектуальную собственность. Если вы придумали на заводе особую втулку, вам в голову не придет ее запатентовать. Это долго и дорого, а главное — нет ощущения, что вас и вашу собственность защитят. Скорее, у вас есть ощущение, что в Китае начнут вытачивать вашу втулку ровно на следующий день после того, как вы пошлете чертежи в патентное бюро.

А, к примеру, на каждом американском заводе целая служба только и занимается тем, что каждый шаг патентует. Вся мощь американского правительства защищает эту собственность по всему миру.

— У нас нет ни одного позитивного образа частного предпринимателя.

— У нас нет Драйзера, которого в Америке до сих пор перечитывают как бестселлер. Не написано ни «Финансиста», ни «Стоика», ни «Титана». А на Драйзере за 100 лет были воспитаны целые поколения.

Откуда появиться базовым ценностям, если никто ими не занимается? Общественные институты у нас слабые. Это может быть задачей РСПП, который представляет бизнес. Они, как мне представляется, начали этим заниматься. В прайм-тайм прошел цикл программ Наили Аскер-Заде про непростую жизнь и работу олигархов.

Я считаю, это разумно. Но таких циклов надо миллион! Они должны стоять в сетке на каждый день вместо «Разбитых фонарей».

— Можно ли построить механизм, когда не только государство, но и частные инвесторы стали бы вкладывать деньги в высокотехнологичные бизнесы? То есть скомбинировать институты развития с частным капиталом?

— Я не считаю, что у нас в инновации инвестирует только государство. На каждый рубль, вложенный тем же «Роснано», приходится, как минимум, еще один рубль частный, проинвестированный в те же самые проекты.

Но частный капитал больше инвестирует «рядом» с «Роснано», но не через «Роснано». Почему? Во-первых, потому что «Роснано» является государственной компанией. А финансовый инвестор держится подальше от государства, ведь чиновники меняются.

Во-вторых, в институте прямых инвестиций у менеджмента должна быть правильная мотивация. Они принимают инвестиционные решения и должны быть кровно заинтересованы в их результативности. Хорошо проинвестируют — получат долю в этой повышенной прибыли, плохо проинвестируют — потеряют вместе с инвестором.

В отличие от чиновника, который ничего потерять не может. Только тогда частные инвесторы согласятся дать им свои деньги.

— Последний вопрос, визионерский по характеру. Ваше видение перспективы. Вы пессимист, оптимист в отношении российского технологического развития?

— Я спокойно отношусь к тому, что происходит. Важно правильно выбрать точку сравнения. Например, нас сложно сравнивать с Китаем, где еще десять лет назад половина населения жила в деревне. Технологический рывок при переходе из деревни в город очень значительный.

Но Россия его совершила в 1930-х годах XX века. Российская экономика — очень зрелая и перезрелая экономика в этом смысле. В ней можно заниматься технологическими усовершенствованиями. Но махина в целом слишком громоздкая для революционного взрыва.

Во многих измерениях мы гораздо ближе к западу, чем к растущим экономикам. Мы — постиндустриальное общество. И в целом я сдержанный оптимист. Я вижу инновации. Инновации происходят, их много. Но о них мало пишут. Не модно в России сейчас говорить об этом.

Беседовала Дарья Золотухина

Источник: ТАСС информационное агентство