Skip to main content

Автор: manager

Кризис понимания. Коммуникационные разрывы в социальной структуре России

Опубликовал manager, . Категория: Бизнес и общество, Исследования, Корпоративные практики.

«Платформа» совместно с Центром политической конъюнктуры и Российской ассоциацией по связям с общественностью (РАСО) провели экспертную дискуссию, посвящённую проблемам взаимодействий между различными слоями общества: возникающим здесь разрывам и противоречиям. Предполагалось изучить, на каких линиях эти разрывы проявляются, обозначить основных посредников и платформы для коммуникации и понять критерии их эффективности. В мероприятии приняли участие социологи, представители медиа, PR-индустрии, политологи.
Ключевые линии дискуссии:
  • кризис коммуникаций внутри общественных групп – следствие кризиса традиционных институтов, таких как представительская демократия, бюрократия и СМИ, которые в нынешнем формате перестают выполнять свои функции;
  • за счёт замыкания в себе – на собственных интересах и задачах самосохранения – эти институты начинают существенно искажать транслируемые смыслы, превращать коммуникацию в «корпоративную политику»;
  • сложившаяся система не может выйти из такой ситуации самостоятельно, поэтому выход – в развитии прямых форм коммуникации между участниками политического пространства на основе цифровых и других возможностей (потенциально таким инструментом может являться социология, но здесь есть целый блок отраслевых сложностей);
  • примерно в таком же диапазоне критики находится понятие экспертизы, которая во все меньшей степени выполняет функцию посредника и интерпретатора;
  • последнее обстоятельство также подстёгивает интерес к развитию прямых взаимодействий (иллюстрацией служит возрастающий интерес к прямым коммуникациям политиков первого уровня).
Список участников дискуссии:
Алексей Чеснаков директор Центра политической конъюнктуры
Станислав Наумов президент РАСО
Алексей Фирсов генеральный директор Центра социального проектирования «Платформа»
Мария Макушева руководитель социологических исследований Центра социального проектирования «Платформа»
Юлия Грязнова исполнительный директор НП «РАСО – связи с общественностью»
Олег Полетаев представитель АНО «Цифровая экономика»
Светлана Стукалова руководитель образовательной программы по коммуникации для школьников НП «РАСО – связи с общественностью»
Елена Жукова доцент кафедры теории и практики общественных связей РГГУ
Алексей Куртов президент Российской ассоциации политических консультантов
Ольга Логунова доцент кафедры общей социологии, департамента интегрированных коммуникаций Высшей школы экономики
Александр Малютин главный редактор агентства городских новостей «Москва»
Дмитрий Рогозин директор Центра методологии федеративных исследований РАНХиГС
Александр Сегал заместитель заведующего кафедрой философии языка и коммуникации МГУ им. Ломоносова
Петр Шелищ председатель ОСОО «Союз потребителей РФ»
Валентина Шилова ученый секретарь Центра социологии управления и социальных технологий ИС РАН
Михаил Карягин главный редактор сетевого издания «Актуальные комментарии»
Сергей Старовойтов генеральный директор федеральной экспертной сети «Клуб регионов»
Михаил Крихели директор Российской гильдии пекарей и кондитеров
Александр Астапов представитель мотоклуба «Турбо Эра»
Татьяна Гурова главный редактор журнала «Эксперт»
Материалы экспертной дискуссии:
Кризис-понимания_FINСкачать

Операторы добра

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Бизнес и общество, Общественные процессы.

Исследование Центра социального проектирования «Платформа», посвященное актуальным вопросам развития российской благотворительности. В фокусе исследования – перспективные формы коммуникации для различных игроков.

Первое исследование «Филантропия на пороге системности» фокусировалось на барьерах развития благотворительной сферы и показало, что дефицит взаимодействия между благотворительным сектором, государством и бизнесом – одна из ключевых проблем. Новое исследование «Операторы добра. Проблемы, пространство и перспективы коммуникаций в российской благотворительности» направлено на то, чтобы выявить конкретные запросы государства, бизнеса, благотворительных организаций друг к другу и определить оптимальные форматы взаимодействия.

Было опрошено 40 федеральных и региональных экспертов: руководители благотворительных фондов, руководители направлений КСО и устойчивого развития в компаниях, руководители профессиональных НКО в области благотворительности, руководители профессиональных объединений и ассоциаций в области некоммерческого сектора, представители органов власти и поддерживаемых государством организаций.

Основной вывод: необходим многоуровневый тройственный союз по линии государство – бизнес – благотворительная сфера. Это позволило бы решить ряд фундаментальных проблем российской благотворительности (например, налоговых вычетов для бизнеса) и вовлечь благотворительный сектор в решение фундаментальных задач общества.

Действующие интеграционные площадки покрывают лишь часть потребностей стейкхолдеров в коммуникации. В частности, горизонтальное взаимодействие между ключевыми ФОИВами практически отсутствует, органы власти разрабатывают свои участки отдельно друг от друга.

Бизнес, не имея налоговых преференций, неохотно сотрудничает с профессиональными благотворительными организациями.

Многочисленные объединения НКО в основном выполняют функцию обмена опытом в самом профессиональном сообществе. Для продвижения интересов сектора на государственном уровне и в бизнесе необходимы площадки, объединяющие различные группы стейкхолдеров. На основании проведенного опроса была определена иерархия этих площадок.

  • Тройственный союз. Благотворительной сфере необходимо позиционировать себя как «третий рынок», такой же, как рынки коммерции и государственных услуг. Необходимо и равноправное коммуникационное пространство, где заинтересованные представители обсуждали бы балансировку этих рынков. Нужны трехсторонние коммуникационные форматы на уровне Правительства РФ, председателей бизнес-ассоциаций (РСПП, «Деловая Россия», «Опора России», ТПП) и лидеров благотворительных объединений.
  • Экспертный клуб. Из-за дефицита средств большинство благотворительных организаций стремятся самостоятельно осуществлять экспертную деятельность и работу с государством. В результате сектор в целом не может добиться государственных преференций. Эффективной экспертной работе с государством может способствовать формат экспертных коммуникационных площадок, представляющий интересы всего «третьего рынка».
  • Учредительное собрание. Концепции, методики, стандарты, проекты нормативных актов в области благотворительности должны отражать интересы всех групп участников. Собирательный конгресс (самое статусное мероприятие по благотворительности) может задавать программные ориентиры как для всего благотворительного сектора, так и для конкретных направлений и регионов. Было бы важно, чтобы по итогам конгресса составлялся список поручений вице-премьерам.
  • Мобильный форум. Необходимы площадки, объединяющие федеральный и региональный уровни под единым брендом. Важно, чтобы форумы на местах организовывались региональными благотворительными организациями или их профессиональными союзами, например, местными общественными палатами.
  • Цифровое зеркало. Создание единого «цифрового зеркала» (единой онлайн-платформы) российской благотворительности позволило бы радикально повысить прозрачность и мобильность взаимодействия всех участников. Ключевые элементы можно создать оперативно: «атлас благотворительности» ‒ базу участников и видов благотворительной деятельности; систему распределенной помощи («хелп шеринг»), позволяющую находить добровольную помощь по запросу.

Интегральный вывод исследования – во взаимодействии участников российской благотворительности не хватает осознания общей миссии. Большинство опрошенных экспертов считает, что цель благотворительности – достижение социального блага (publiс good). Но нет общего для всех групп участников понимания сути общественного блага.

Назрела необходимость в публичной полемике об участии в общем социальном благе, преодолении социальных проблем. Эта необходимость расширяет и предназначение благотворительности – локомотивом на пути к достижению социального блага становятся сами граждане. Уже состоявшийся тренд в благотворительности – вовлечение в проекты активных местных сообществ, меняющих мир вокруг себя. Вопрос эффективности работы с сообществами – возможная тема для будущих исследований.

Материалы исследования:

 

Операторы добраСкачать

Великий пост в зеркале массового потребления

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Общественные процессы.

Центр социального проектирования «Платформа» провел исследование потребительского поведения во время Великого поста. Анализ динамики продаж различных категорий показал, что православные граждане наиболее активно отреагировали на постный период самоограничением в закупках алкоголя. Это единственная категория, в которой прослеживается более-менее заметное снижение потребления, в то время как спрос на мясную, рыбную и молочную продукцию оставался стабильным. Алкогольная категория продемонстрировала в первую неделю Великого поста наибольшее уменьшение сопоставимых продаж по сравнению с другими видами продукции – более 7% в натуральном выражении. Причем сокращение спроса наблюдалось преимущественно в высоком ценовом сегменте, то есть среди обеспеченных слоев населения.

В то же время потребление мясной и рыбной продукции практически не изменилось и даже показало небольшой рост в первую неделю (+0,6% в натуральном выражении) и несущественное снижение в третью неделю поста (-0,3%). Спрос на молочную продукцию снизился на 2,4-2,3% к наиболее типичной неделе.

Алексей Фирсов, ЦСП «Платформа»:

«Судя по всему, мы наблюдаем ситуацию, когда общество в меньшей степени ассоциирует религию с внешними практиками и строгим соблюдением канонов. Религия все больше расценивается как сфера внутренней жизни, которая может не носить заметного отражения во внешнем поведении. Поэтому, кстати, наибольшие ограничения коснулись алкоголя, как продукта, влияющего на психическое состояние человека. В то же время отсутствие существенных изменений в пищевых привычках не отменяют возможного выполнения других правил поста: духовной концентрации, частоты посещения служб, ограничений в сексуальном поведении или развлечениях».

Исследование показало, что значимой разницы между регионами с преимущественно православным населением и преимущественно мусульманским нет (например, Ивановской и Псковской областями с одной стороны, Башкортостаном и Татарстаном с другой). Также нет устойчивых различий в динамике потребления между мегаполисами, средними городами и малыми территориями.

Кроме этого, данные не позволяют выделить значимых трендов для разных типов городов. В городах-миллионниках потребление мяса незначительно сократилось, а в малых городах (где традиции могли быть сильнее), напротив, выросло на 2,4%. А вот употребление алкоголя снизилось на практически равную величину.

Напомним, что, по данным исследовательских агентств доля, причисляющих себя к православной вере среди россиян выше 70%. По результатам недавнего опроса ВЦИОМ (пресс-выпуск от 13 марта 2019 года), в России около четверти взрослого населения соблюдает посты (25%). Из них только половина отказывается от употребления алкоголя (54%; 14% от всех опрошенных) и пищи животного происхождения (мясного, молочного и т.д.) (47%; 12% от всех опрошенных). Самой же популярной практикой в Великий пост является окрашивание яиц на Пасху (60% соблюдающих посты; 15% от всех опрошенных). Остальная часть соблюдает другие «постные» традиции.

Мария Макушева, ЦСП «Платформа»:

«Разрыв между долей тех, кто говорит о соблюдении поста, и тех, кто по самооценкам следует ограничениям в питании может говорить о том, что вера часто не укоренена в повседневности, на бытовом уровне. При этом людям, даже не практикующим постные правила, важно ощущать сопричастность с православной традицией. На первое место выходят праздничные ритуалы — например, окраска яиц. Здесь находит отражение и современная культура потребления — человеку привычнее находить сопричастность с традицией что-то делая, потребляя, чем отказываясь от привычных форм жизни».

О проекте и методике

Центр социального проектирования «Платформа» (исследовательская и консалтинговая компания) запустил исследовательский проект «Человек у кассы». Его цель – изучать образ жизни и практики российского потребителя через исследование данных ведущих торговых сетей. Анализ продовольственной корзины в период Великого поста – первый кейс проекта. Данные для него были получены от аналитиков big data X5 Retail Group (владеет торговыми сетями «Пятёрочка», «Перекрёсток», «Карусель»).

Аналитики «Платформы» предположили, что потребление мясных, рыбных и молочных продуктов, а также алкоголя должно заметно сократиться с началом поста у православных. Это, с долей условности, позволит определить процент людей, относящихся к ядру православной аудитории.

Для анализа были взяты регионы нескольких федеральных округов, а также населенные пункты разного типа — Москва и Санкт-Петербург, города с населением 500 тысяч и более, средние и малые населенные пункты. Кроме этого были выделены регионы с существенным присутствием мусульманского населения, что позволило бы сопоставить ситуацию между условно православным и неправославным ареалом.

Сравнение проводилось между двумя типичными неделями, на которые не выпадают посты и светские праздники (контрольные недели), первой неделей поста, которая в православной традиции акцентируется особо (экспериментальная неделя 1), и третьей неделей поста (экспериментальная неделя 2).

Параметры эксперимента:

Период Экспериментальные точки:
неделя с 11 марта по 17 марта — первая неделя Великого поста
неделя с 25 марта по 31 марта – третья неделя поста
Контрольные точки:
11-17 февраля – контрольная неделя 1
25 февраля -3 марта – контрольная неделя 2
Категории продуктов
  1. Мясная продукция (включая птицу, полуфабрикаты, продукцию кулинарии)
  2. Рыбная продукция
  3. Молочная и кисломолочная продукция, сыры
  4. Алкоголь
Показатели Потребление продуктов категорий 1, 2, 3, 4 в экспериментальные недели в % к контрольным неделям.

Борис Акимов: Пустота как ресурс развития

Опубликовал manager, . Категория: Развитие территорий, Экспертные позиции.

Даже самые безликие и бесперспективные, почти покинутые жителями и поставленные чиновниками на расселение малые территории иногда оживают. Энергия развития берется буквально из пустоты. А точнее из человеческой фантазии, которая создает проекты-оазисы на фоне экономической пустыни. Спасительным средством может стать все, что угодно, – от морской соли до чеснока. Основатель фермерского кооператива LavkaLavka Борис Акимов попробовал вдохнуть новую жизнь в одно из таких мест – захолустную Териберку, выведенную в фильме «Левиафан» в качестве символа российского запустения. Сегодня модель «пустоты как ресурса» пытается тиражировать основанное Акимовым и его другом Олегом Степановым АНО «Большая земля». Акимов рассказал Экспертному совету по малым территориям о людях и проектах, которые оживляют пустые пространства.

I. РАЗВИТИЕ НА ПУСТЫХ ТЕРРИТОРИЯХ. ПРЕИМУЩЕСТВА

Живительная сила пустоты

Я куда ни приезжаю в глубинку – везде местные считают, что дела обстоят плохо. В Биробиджане как-то в кафе при синагоге спросил девушку: «Какое у вас тут самое красивое место?». Она отвечает: «Тут ничего красивого нет». Я спрашиваю: «А где красиво?» Она говорит: «В Москве».

А потом я прихожу в местный бар, вполне приличный. Разговариваю с парнем, который его открыл.

– Ты откуда?

– Из Новороссийска, где я работал 10 лет барменом. В этом городе 43 бара. А в Биробиджане у меня брат служил, я приезжал его навестить. Предложил ему пойти в бар, а бара не оказалось. Мне это запало в душу, и я решил переехать, чтобы открыть свой.

У 99% людей настроение «пора валить», потому что тут нет кафе, работы, того – сего. Надо уехать в Хабаровск. А у меньшинства такое: «Нет кафе? Я его открою здесь».

Преимущество «пустых» территорий для развития проектов очевидно – там ничего нет. Даже с точки зрения бизнеса – чем свободнее ниша, тем проще действовать. Идти в пустоту более рискованно, потому что ты можешь не попасть в нишу. Ты пришел, начал работать, а потребитель не идет. Но если он появился, ты в выигрыше из-за отсутствия конкуренции на долгое время. Там ничего нет, поэтому любой паб или косметическая мастерская сразу становятся чем-то выдающимся.

Технологически для создания проекта-драйвера в пустоте очень важно сочетание воли конкретного человека с информационной волной. У Солженицына в «Одном дне Ивана Денисовича» жена пишет герою, что кто-то привез c войны трафареты, и в деревне возник новый промысел – мастаки научились красить ковры, теперь летают по всему Союзу самолетами и «деньги гребут тысячами многими». Один привез трафарет, другие подхватили, трафарет стал двигателем развития территории.

Преображение Левиафана

В начале 2015 года вышел фильм «Левиафан», жизнь в России в нем была показана как ужасная безнадега, пустота, в которой только мерзкое и творится. Это было привязано к конкретному месту – селу Териберка, где все – гибель-погибель. Туда стали ездить блогеры, журналисты. Они писали, что дома развалились, им нечего есть, доехать невозможно, потому что дороги засыпаны снегом. Создавалось ощущение, что это самое плохое место в стране.

Сразу захотелось поехать. Я хотел понять, как можно позитивно воздействовать на эту территорию. С этой романтической идеей мы отправились туда в апреле 2015 года. Действительно, увидели запустение. Но при этом и невероятную красоту природы. На мой взгляд, когда так красиво, все остальное неважно.

Нас принял вице-губернатор, сказал, что там ничего нет, спать негде, жить негде, если там гости бывают, то одним днем. И вообще поселок поставлен на расселение. В общем, езжайте.

Бывает, что даже в самой глубокой дыре происходит много интересного. Мы нашли в Териберке самую северную в России арктическую ферму. Очень симпатичную, одну из самых красивых и чистых, на которых я вообще был. Сено возят из Карелии. Оказалось, что тогдашний мэр города, уроженка Териберки, никогда на ней не была. Когда мы подъезжали к селу в следующий раз, я посмотрел по геотегу в Instagram и увидел, что там катаются сноукайтеры. Ничего себе, запустение!

С гражданской точки зрения важно делать хорошее, но мы использовали этот проект и как пиар. Мы организуем в Териберке Арктический фестиваль, чтобы привлечь внимание к судьбе места и показать его реальный потенциал. В свое время нас поддержал журнал «Афиша». Получали кучу писем в стиле: «Я дизайнер, я волонтер, хочу вас поддержать». Или: «Не знаю, чем поддержать, просто буду покупать вашу продукцию». Авантюра удалась, родился проект АНО «Большая земля», который занимается развитием территорий. Тогда мы толком не понимали, что это такое именно с точки зрения продукта. Мы считали, что развитие территории – это когда там приятно находиться, много активностей и счастливых людей. Было понимание, что есть внутренние импульсы, их надо разбудить.

Агентом изменений в Териберке стали предприниматели из Мурманска. Например, бывший полицейский продал в Мурманске квартиру, приехал и построил гостиницу. Он говорит: «Териберка – суперместо». Укорененные в территории предприниматели создают устойчивую среду для развития.

Когда мы приехали в Териберку, там было общежитие, сейчас – уже 15 гостиниц, 7 школ сноукайтинга, дайвинг-центр, пивоварня и 2 ресторана. Место стало значимым курортом Мурманской области. Нельзя сказать, что все прекрасно, но, скорее, стоит вопрос, чтобы это хаотическое развитие не слишком повредило природе.

Олег Степанов:

«В Териберке развитие очень простое. Дальние Зеленцы, расположенные в 40 км, выселены полностью, поселок закрыт. В 2014 году в Териберке происходило то же самое. А сейчас всем очевидно, что место будет жить».

Происходящее в Териберке – пример того, что ресурсы территории – красота, природа или пространства – естественным образом рождают экономическую ценность. В таких местах маленькие проекты и маленькие люди с небольшими возможностями полностью меняют ситуацию. Они не зависят от крупной конъюнктуры всемирного рынка и финансовой ситуации в стране. Я глубоко уверен, что залог устойчивого развития территории, страны, вообще планеты в том, чтобы это социально-экономическое, экологическое, идеологическое многообразие холить и лелеять, стимулировать его развитие.

II. ФАКТОРЫ РОСТА. ПРИМЕРЫ ПРОЕКТОВ-ДРАЙВЕРОВ

Энергия чеснока

Посреди Ла-Манша, между Францией и Англией, расположен остров Уайт, значимой частью бренда которого является чеснок.  Там есть чесночная ферма, в нашем российском понимании небольшое хозяйство, всего несколько десятков гектар. На ней, помимо чесночных полей, есть производства, где чеснок перерабатывается и делаются чесночные чатни, чесночное масло, оливковое масло с чесноком, даже чесночное пиво. А также – чесночный прогулочный вагончик, чесночный ресторан, чесночная школа для детей.

Согласно семейной легенде, когда была Вторая мировая война, французские летчики, воевавшие с немцами, садились для заправки на острове, где была ферма. Французы говорили местным фермерам: «Что-то невкусно вы, англичане, готовите». Они ответили: «А как вкусно?»

– Хотя бы чеснок использовали, у нас во Франции такой классный чеснок.

– Привезите.

Французы привезли чеснока, англичане основали новую ферму и передали ее сыну. Тот превратил чеснок в идею фикс. Чесночный мир построил.

Хозяин рассказывает о том, как он в поисках праматери всего чеснока, путешествовал по миру. Где-то в горах Средней Азии он нашел дикий чеснок, от которого произошли все домашние разновидности. Люди ездят к нему его покупать.

Мне этот пример нравится тем, что чеснок для большинства людей – ничто. Ничего не изменится, если чеснока не будет. Но, благодаря этому незначительному явлению, человек и его семья, проявив энтузиазм и волю, преобразили целый остров.

Он и она. Пиво и лаванда

Однажды молодая пара из Москвы переехала в деревню Медовеевка Краснодарского края. Это просто глухая деревня в горах, 20-30 домов, где ничего нет: туризма нет, дорога плохая, каждую осень-весну камнепад. В связи с Олимпиадой дорогу частично сделали, но все равно в плохой сезон туда на УАЗике поднимаются-спускаются.

Она увлекалась домашней косметикой и открыла мастерскую, которая сегодня работает под брендом «Краснополянская косметика». Потом они отрыли паб и маленькую гостиницу на три номера. Затем построили пивоварню, коптильный цех для производства колбас. Приехали их друзья, стали рядом большую гостиницу строить, куда стали приезжать туристы.

Потом они решили делать косметику из своих собственных трав. Поехали в горы, прорубили в лесу дорогу к заросшей сельхозке, купили участок. В этом году они там высаживают крымскую лаванду (80 тысяч кустов), строят лавандовую ферму. Кристина пишет в Facebook: «Мы купили землю, сажаем лаванду, цены соседних участков взлетели в 5 раз».

Виноградная соль

Или еще пример про соль. В продвинутой гастрономии сегодня наблюдается поворот – стали внимательно относиться к специям, к соли в том числе: какая соль, откуда, какие там примеси. Оказывается, что соль – тоже территориальный продукт, она содержит вещества, которые характерны именно для данной местности.

Ольга Ягодина тоже жила в Москве, а потом переехала в карельский поселок Кузема, что на острове Луда Сеннуха.  Она полюбила Север, прослышала про поморскую соль и построила там солеварню по технологиям XVIII века. Избу, печку русскую, там стоит гигантская сковорода, где из морской воды выпаривается соль.

У местных жителей настроение «валить», а приезжает человек и выясняется, что еще лет 50 назад там варили соль, просто все уже забыли об этом. Ольга начала делать соль с морским виноградом (это бурые водоросли), с клюквой, брусникой, также стала участвовать в различных мероприятиях, выставках, представляет регион.

Живительная смола

Не все должно быть связано с туризмом, есть и другие ниши. Мы с другом построили на Онеге деревянную лодку. Каждую весну ее надо смолить. Где брать смолу? Нашли смолокура. Человек к туризму отношения не имел, просто жил в деревне, варил себе. Другие люди тоже искали эту смолу. Узнали о нем: «Поехали к этому мужику». У него производство маленькое, ремесленное, но он на этой неочевидной вещи поднялся. Потом трактор купил, скотину завел, стал фермером.

III. СУБЪЕКТ РАЗВИТИЯ. ПРИЕЗЖИЕ И МЕСТНЫЕ

Доколумбова Россия

Я очень люблю страну, в которой живу и родился. Особенно мне нравится Север России: Архангельская и Мурманская области, Карелия. Люблю все, что связано с деревянной архитектурой. Мне бы вообще хотелось, чтобы все это было живой страной, чтобы в гигантских вологодских домах большими семьями жили люди.

Но русская деревенская цивилизация в XX веке повторила судьбу доколумбового мира индейцев в Америке. Русская северность была поломана через колено. Жалко, но это факт. Мы не можем просто прийти к оставшемуся населению, которое уже переломлено, частично забыло свои корни. Не можем начать холить и лелеять их, думая, что за счет них можно восстановить территории. Это просто не получится.

Приезжие как местные

Одна из проблем любой территории – патернализм и пассивность. Муниципальная власть – это орган самоуправления. Но почти никто так не чувствует и не считает. Люди считают, что во всем виноват условный Путин, царь-батюшка. Они вообще ни в чем не виноваты, ничего вокруг себя менять не хотят. Поэтому местная власть редко оказывается субъектом изменений. Мы говорим, скорее, о том, что на территории есть неформальное сообщество ответственных людей, например, в Териберке, оно уже появилось. Они могут быть связаны с властью, могут быть не связаны. Но они строят новую жизнь.

Когда мы говорим про местных, я всегда держу в голове, что это те, кто будет жить на территории завтра. Поэтому надо создавать условия, чтобы люди туда приехали, иначе, скорее всего, никакого развития не получится. Очень важно, когда мы говорим про местное население, не быть политиком. Обычно логика такая: «Надо, чтобы местному населению было хорошо, чтобы они завтра пошли на выборы и проголосовали за условную “Единую Россию”». А для нас важно мыслить и работать так, чтобы здесь завтра возникло интересное комьюнити, которое включило бы в себя и текущее население, и новое.

Участковый как HR

Кстати, с местным населением, той самой глубинной Россией, у нас не так уж все плохо. На моей ферме под Переславлем, где мы с женой открыли ресторан «Княжево», всем заправляют молдаване. Местный человек обычно работает два месяца, начинает пить, приходит новый. Я плачу 25 тыс., но сойтись мы не можем. Однако сейчас я стал брать местных, и они нормально работают. Помог случай – эйчаром на ферме фактически стал местный участковый, Яков Михайлович. Так случилось, что один работник буянил, и я участковому позвонил.

– Знаете такого?

– Знаю.

– А такого-то?

– Тоже знаю. Ненадежные, любят выпить.

Потом он мне сам пишет: «Есть такой мужик, Сергей, он сейчас работу ищет. Надежный, но тоже выпить любит». В общем, участковый стал помогать в поиске работников.

Кстати, участковый замечательный, я с ним познакомился, когда собаки неизвестного происхождения погрызли наших кур. Он очень серьезно к этому отнесся, провел расследование. Я в шоке был от того, что он нашел хозяев этих собак. Те заплатили, я порвал заявление, и участковый отвез меня в деревню обратно. Я говорю: «Теперь что-то должен вам, наверное?»

– Нет-нет-нет.

А я только из Карелии привез рыбы всякой копченой (Б.А.).

– Давайте копченой рыбы вам подарю?

– Нет-нет, я ничего не возьму.

– Как это? Вы чего, Яков Михайлович? Я не понимаю: вы мне провели расследование, отвезли на машине в соседнюю деревню, доставили обратно.

– У меня хороший учитель был.

– А кто?

– Капитан Пронин.

Не все безнадежно, когда есть такие замечательные люди.

Илья Штейнберг: «Объект качественных исследований – всегда парадокс»

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Экспертные позиции.

В рамках клуба «Платформа» выступил известный полевой исследователь и методолог Илья Штейнберг. Темой обсуждения стали неколичественные подходы в социологии – неструктурированные и глубинные интервью, фокус-группы, открытые групповые дискуссии, наблюдения и другие методы. В ходе дискуссии разница между теорией и практикой становилась все тоньше. Но междисциплинарные мембраны, при всей их проницаемости, делались только осязаемей.

Илья Штейнберг

Можно ли выбраться из ловушки количественного мышления? Бизнес привык работать с цифрами, а власть все больше копирует бизнес-практики. В этих условиях количественная социология получает очевидные преимущества. Цифра – это продукт законченный. А как можно опираться в публичных материалах на результаты качественных исследований? Можно ли перевернуть это соотношение? Так что, допустим, не «качественное» исследование уточняет результаты количественного, а количественный опрос вносит необходимые нюансы в результаты «качественного» изучения.

Тридцать лет не утихает странная для полевого исследователя дискуссия. Вера в цифру или в слово? Что лучше, точнее – валидней, достоверней и надежней – количественные или качественные методы? И раз за разом я встречаюсь с недоверием к качественным методам. Способны ли они решить поставленные задачи.

Бизнес явно теряет доверие к фокус-группам. А почему так происходит? Причина в подслеповатом представлении о том, для чего они нужны. Безумие думать, что те же фокус-группы способны выявить общественное мнение. Фокус-группа нужна для понимания механизма складывания мнений, а не того, насколько они распространены.

Родовая травма нашей индустрии – ее полстерское происхождение. Терминология, понимание логики исследования, критерии качества продукта – все они количественные. И все те же требования прикладываются к качественным методам. Мы говорим «опрошенные», «респонденты», заказчику интересен процент участников фокус-групп, согласных с таким-то тезисом. И этому нет конца.

К применению качественных методов социологов практически не готовят. Две трети времени я провожу в полях. Но я не могу взять их в свои экспедиции. Начнешь углубляться, видны структурные дыры в их подготовке. А какой должна быть их подготовка? Забавно читать объявления: «Фокус-группы проводит квалифицированный психолог». Я никогда не видел обратного объявления, что консультации по вопросам депрессии проводит социолог. Почему социолога можно подменить психологом, а наоборот нельзя? Если все наши качественные методы пришли из психологии, то есть ли у нас свой метод? И есть ли чему тут специально учить? Скажем, глубинное интервью – это клиническое интервью Карла Роджерса.

Начнем с того, что понимание – вот суть качественного подхода. Одна из основных проблем качественных методов – слабая формализация, т.е. мало готовых алгоритмов для решения задач исследования. Это значит, что “приходиться думать”. Можно сказать, что там, где надо думать, есть место для качественной социологии. Меня обычно приглашают туда, где другие методы не работают. Это случается, когда не понятно, как интерпретировать количественные результаты. Интерпретационные схемы не работают. А заказчик предъявляет требование «досрочного прогноза». По сути, рассуждая, как Зигмунд Бауман:

Понимать – значит знать, что будет дальше. Если ты ситуацию понял, то так оно и случится.

С помощью качественного подхода выходят на новые определения. Сейчас мы изучаем корпоративное волонтерство. Внутри него существуют люди, которые вовлечены в помогающие практики, но злятся, когда их называют «волонтерами». А кто они тогда? Тут начинается понимание, которое невозможно вывести непосредственно из количественного исследования. Усилие понимания предлагает некий концепт. Ты с ним идешь в поле. И смотришь, насколько жизнь устроена так, как говорит твой конструкт. Иногда это совпадает, иногда нет. Если твоя конструкция отвечает реальности, она воспринимается и людьми, и СМИ.

С примерами подтвержденного понимания мы сталкиваемся в быту. Я тоже недавно с этим столкнулся. В доме сантехники меняли трубы. И на новые трубы навертывали новые счетчики. Через некоторое время приходит человек, чтобы их опломбировать. И я слышу крик, ненормативную лексику. Сантехники залили краской гайки, которыми прикручены счетчики. Невозможно просунуть пломбировочный шнур. Придется вызывать их снова. Оказалось, раньше они сами ставили счетчики и пломбировали. Но функции разделили, у них отняли деньги, и они пытались восстановить справедливость. Глядя на это, я вспомнил выражение Джима Скотта «оружие слабых». Если у подчиненных нет ресурсов выступить открыто, они приводят ситуацию к абсурду, чтобы снова развернуть ее к себе. Было забавно смотреть на реакцию моего визави. Он нецензурно восхитился красотой термина, записал меня в телефон под ником «Оружие Слабых» (непонятно зачем ему это надо) и долго спрашивал разрешения впредь ко мне обращаться.

Объект качественного исследования – это всегда парадокс. Вот, допустим, исследуется лояльность сотрудников предприятия. Владельцу бизнеса служба персонала приносит цифры: 72,5% персонала лояльны. Но возникают смутные сомнения. А что стоит за этой цифрой? Как она была получена? Он сравнивает количественный результат с тем, что происходит, и вопросов становится больше. В парадоксальном разрыве между тем, что показывает цифра, и тем, что происходит на деле – поле для качественного подхода.

Главный инструмент качественного исследования – сам исследователь. Мы должны доверять его восприятию, его наблюдению, его опыту, его интуиции и, безусловно, его знаниям. В этом плане он должен уметь работать со своей субъективностью. Надо понимать, какие у него самого идеи в голове. Ведь невозможно придумать вопросы, за которыми не стоят никакие гипотезы.

Неотрефлексированные гипотезы не дают слышать других людей. Вот мой печальный пример. 1990-й год. Я беру интервью у первого в России фермера. Его рассказ вызывал у меня глубокое возмущение. Участок земли, который ему дали, он собирался засадить лесом. Сельхозтехнику, полученную в лизинг, перепродать. И так по каждому пункту. Чуть не дошло до драки, когда я стал объяснять ему, что такое быть фермером. Но расшифровав запись, понял, что он понятно все объяснил. Ему дали плохую почву, а семенами леса можно восстановить ее структуру. Навязанная техника ему не нужна, он хотел ее продать, чтобы купить другую. Я этого вообще не слышал. Моя субъективность была дурная.

Отрефлексировать свои предварительные гипотезы – один из главных моментов подготовки к качественному исследованию.

Замысел, гипотеза, дополевой план – они должны быть. Поле нас поправит, но необходимо с первого шага иметь модель, с которой можно сравнивать реальность. Еще на заре наших исследований, мы перечитали кучу литературы – Чаянова, Хрящева, много-много всего. У нас была уникальная возможность – вечером читали теорию, утром пытались применить. У меня ничего не получалось, начинаю переосмысливать. Так формируется и шлифуется гипотеза. Все это происходило накануне длинного, на три года, выхода в поле. Очень важно, с чем в него выйти.

Парадоксальные ситуации для своего понимания требуют социологического воображения. Иногда мы проверяем социологическое воображение – есть ли оно у человека или нет. Вот простой пример такого теста. Допустим, вы строите поток таргетированной рекламы, и вам требуется учесть пол. Провайдер может дать три вида данных: дату звонка, входящий/ исходящий, длительность звонка. Как вычислить по ним пол владельца телефонного номера? Ответ: «В России есть два гендерных праздника – 23 февраля и 8 марта. В эти дни количество входящих и исходящих для мужчин и женщин значимо различается». Это разница между социологическим воображением и психологическим. Психологический подход – приписать женщинам и мужчинам разные качества – типа болтливости.

Социолог, условно говоря, ищет «правила соленого огурца», то есть, попав в рассол, все огурцы, какие бы они не были – большие, маленькие, кривые, прямые, – все становятся солёными.

Очень важен поиск не просто концепта, но раскрывающей его метафоры. Метафора часто формирует всю оптику восприятия. Идея здесь простая. Нет слова – нет понимания. Должно быть слово. Если оно удачное, то живет и распространяется. На этапе анализа мы в любом случае занимаемся кодированием. Над чем мы работаем? Мы видим поведение, которое выглядит иррациональным. Но оно раз за разом воспроизводится. А значит, там есть внутренняя рациональность, которую мы пока не понимаем. Но как только мы ее уловили в качественном исследовании, нам надо обозначить, поименовать вскрытый рациональный механизм той практики, которая казалась иррациональной и абсурдной. Здесь самое место удачной метафоре, которая выносит наше понимание на свет.

В ситуации, когда нет подходящего «слова», адекватно описывающего явление, то метафорой мы пытаемся сохранить его суть, защитить от скороспелых определений и интерпретаций.

Над пропастью с отчетом. Денис Подвойский

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Рейтинги, хирши, импакт-факторы, аккредитации, госстандарты бесчисленных поколений, компетенции, ЗУНы, ФОСы, УМК, БРС, ООП, ТУИС, ЕИС, MOOCы, Майноры… Кто все эти «достойные люди»? Подобные «персонажи» живут, размножаются и благоденствуют в современных российских университетах, питаясь временем и жизнями многих тысяч преподавателей и научных сотрудников, стремящихся еще «как бы между делом», «не пойми зачем», почти в формате странного хобби учить студентов и заниматься исследовательской деятельностью.

О трудном пути российского высшего образования и его организационных патологиях рассказал доцент кафедры социологии Российского университета дружбы народов (РУДН), ведущий сотрудник Института социологии (ФНИСЦ) РАН Денис Подвойский.

Беглый взгляд на недавнее прошлое

В XXI веке российская система высшего образования претерпела существенные изменения. Какова была реальность вузовского преподавателя 70-80-х годов? Это достаточно много свободы (не идейной, разумеется), высокий уровень автономии по меркам городских профессий при относительно высоком уровне доходов. Реальность 90-х была другая – максимум свободы, можно сказать, беспредельной, но … почти полное отсутствие финансирования. В 2000-х ситуация стала постепенно меняться, и этому способствовали по меньшей мере три фактора:

Присоединение России к Болонскому процессу
(который злые языки вскоре окрестили «болванским»). На первый взгляд, Декларация провозглашала важные задачи: обеспечение транспарентности, внедрение единых моделей образовательного процесса, стандартов и правил, которые позволяли бы конвертировать академические результаты студентов на транснациональном уровне. В России ее приняли безоговорочно и без лишних раздумий стали реализовывать. Последствия оказались сомнительными. Всевозможные письменные и тестовые формы отчетности со сложной числовой процедурой оценивания (так называемая балльно-рейтинговая система) пришли на смену классическому устному экзамену, объявленному устаревшей и неэффективной методой. Однако по большей части «ритуальное» высчитывание балла лишь отнимало массу времени, не способствуя повышению «точности» и «объективности» при оценке студенческих заслуг.
Высшее образование стало переходить на коммерческие рельсы,
в лихие 90-е фактически брошенное государством на произвол судьбы. Университетам надо было как-то выживать в новых условиях. Государству, разумеется, это было только на руку: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. В верхах была усвоена «рыночная» идеология, в риторике вузовского истеблишмента появились слова «образовательные услуги», «эффективность», «конкурентоспособность», которые раньше не употреблялись применительно к образованию и науке. Вопрос о том, должны ли университеты, в принципе, играть по правилам рынка (не очевидный сам по себе в плане возможного ответа), даже не ставится.
Массовость высшего образования –
объективный тренд последних десятилетий, как и во всем мире. Здесь сразу же хочется поставить вопросы: а может ли вообще высшее образование быть массовым? не утрачивает ли массовое образование статус высшего в своей массовости? не является ли это «contradictio in adjecto» (лат. – противоречие в определении), как говорят логики? Допустим, каждый человек имеет право на высшее образование. Однако реалии таковы, что этот самый каждый, – так сказать, произвольно выбранный индивид с улицы – не просто имеет право, но и фактически оказывается на нашей скамье. А преподаватель теперь должен объяснить ему «Критику чистого разума» Канта любыми способами, говоря квазицерковным языком, духовно окормить. Такая ситуация хорошо описывается теорией макдональдизации Джорджа Ритцера. Общество превращается в гигантскую кухню по производству бургеров, и наше образование – один из отсеков этой кухни. Мы вынуждены научиться генерировать образовательные услуги поточным способом – в формате штамповки, фабричного конвейера. Примечательно, что в зарубежном академическом мире, где наблюдаются сходные тенденции, в последние годы начинают говорить о необходимости создания, а точнее возвращения к модели «медленной» [slow] науки и «медленного» университета.

Больше документов

Как следствие Болонских преобразований, ориентации на массовость и рынок, было оперативно заявлено, что необходимо переходить на письменные формы отчетности. Это обернулось чудовищным наращиванием документооборота, а также учреждением и «почкованием» соответствующих подразделений, которые им ведают. Теперь, кажется, ни одно действие в университетских стенах не может обойтись без отчета и административной регламентации. Ходят шутки, что для посещения туалета скоро появятся свои директивы.

Не только на общеуниверситетском уровне, но и на уровне факультетов возникает большое количество всевозможных позиций, которые ведают исключительно документооборотом. Парадоксально, но никакой солидарности у образовательных бюрократов, даже если они сами являются или являлись в прошлом преподавателями, с их «товарищами по несчастью», то есть с обычными преподавателями, не возникает. Они быстро выделяются в особую, «привилегированную» прослойку и начинают мыслить своими категориями. Административно-управленческие и «вспомогательные» подразделения, в конечном счете, монополизируют контрольно-распорядительную функцию, в то время как собственно производство документации по-прежнему остается за кафедрами – как своего рода «канцелярский оброк».

Большинство так называемых «инноваций», инициируемых разрастающимся аппаратом, естественно (в простой логике групповых интересов), призвано в первую очередь доказывать его востребованность в глазах руководства, а не помогать решать какие-то содержательные задачи.

Представьте себе войну. Солдаты и строевые офицеры воюют, но одновременно с этим есть огромный полупаразитарный штаб, который якобы управляет ими, оптимизирует их деятельность. Когда солдаты с офицерами возвращаются в окопы, им говорят: «Теперь надо писать отчеты о войне». И они пишут (а вдобавок еще что-то считают), но к жизни эти слова и цифры могут не иметь прямого отношения. Более того, война может быть давно проиграна (как оно и есть на самом деле). Реальность и продукты бумаготворчества корреспондируются очень слабо. Жизнь ускользает от штабной писанины – и, слава богу. Но на поле боя уже почти никто не выходит, поскольку большинство личного состава рискует здоровьем, проливает кровь и пот, будучи задействованным, главным образом, в чернильных битвах и на «файло-отчето-оформительских» фронтах. «À la guerre comme à la guerre» , как говорят французы.

Принудительная компьютеризация

Бюрократия и технократия часто оказываются союзниками. Желание загнать образовательный процесс в компьютер отнюдь не является безобидным. Но если вы выступаете против внедрения компьютерных технологий, вас, естественно, обвинят в отсталости, консерватизме и нежелании идти в ногу со временем. Так, например, по поручению руководства одного вуза был составлен список преподавателей, не использующих мультимедийные технологии при проведении занятий. Заведующих кафедрами по итогам этого проверочного рейда обязали применить дисциплинарные и разъяснительные меры в отношении «провинившихся», и отчитаться о результатах «порки». Один глубоко уважаемый мною коллега в программе по своей дисциплине, явно рискуя прогневить начальство, в графе «использование мультимедийных и компьютерных технологий» честно написал: «Мне для моих занятий нужны только мел и доска». Еще похожий эпизод: одна продвинутая молодая чиновница на учебе, посвященной методике онлайн-обучения, достаточно категорично утверждала: не пишите «стену» текста, это отпугивает студентов, – ее все равно не будут читать… Даже если это и правда, но Гутенберговскую культуру, – культуру книги и печатного слова, – наследниками которой все мы являемся, еще никто не отменял.

Фактически интенция поборников технического «прогресса» ясна. Аудиторные занятия должны превратиться в увлекательное шоу для ленивых и расслабленных мозгов массовых потребителей образовательных услуг. Книжка с картинками и журнал комиксов – лучшая альтернатива толстым фолиантам, скрывающим под обложками труднопроходимые джунгли умных мыслей. Разумеется, освоение этих джунглей требует приложения больших усилий воли, внимания, сосредоточенности, интеллектуальной самодисциплины, серьезной внутренней мотивации, пытливости ума… Да, все это трудно, но это делали многие поколения студентов во всем мире на протяжении веков. Тот, кто не готов идти по данному пути, по-видимому, просто не должен оказываться на университетской скамье. В жизни много интересных и достойных дорог, но не все они ведут в храм науки. И здесь мы снова возвращаемся к проблеме массового высшего образования как своего рода вызову традиционной академической университетской культуре, которая, увы, почти повсеместно уходит в прошлое.

Однако, как бы то ни было, вопрос методики аудиторной работы должен быть вопросом преподавателя, а не бюрократа. Заунывный шаблонный комментарий к столь же шаблонной компьютерной презентации может наводить тоску на слушателей, а простая горловая лекция вызывать неподдельный интерес. Все дело в качестве исполнения…

О переходе качества в количество

Существует несколько специфических маний, которыми заражена бюрократизированная среда университета. Технократический фетишизм тесно связан с установкой, которую Питирим Сорокин назвал квантофренией. Речь идет о «повернутости» на цифрах и исчислениях. Если вы чего-то не измерили или не смогли качество превратить в количество, то все это не имеет ни малейшей ценности, с точки зрения системы. Но кто сказал, что десять статей лучше одной?

Если говорить откровенно, как оценить работу любого преподавателя? Способ один: прийти на занятие и послушать. Как оценить качество статьи? Не полениться и прочитать ее. Но ни того, ни другого в оценке деятельности ученых и преподавателей не делается. Да, это хлопотно и долго, но только такой «мониторинг» может дать реальную картину качества, за которое якобы так радеют университетские руководители.

Экзистенциальный вопрос

При описываемых условиях преподаватель неизбежно сталкивается с выбором: какой результат я хочу максимизировать? Либо миллион публикаций для галочки, но уверенная карьера, бонусы и продвижение по службе, либо творить нетленку или учить, передавать знания, и, возможно, быть уволенным, потому что не отчитаешься по показателям. Разумеется, так выглядят крайности. Срединный, компромиссный путь существует, но является внутренне противоречивым, ведь логика бюрократической (и/или имитирующей академически-педагогические успехи) карьеры в сфере образования одна, а логика содержательной – другая.

Неутешительный диагноз

Если система работает на производство и переваривание бумаг, а то, что происходит в аудитории, никого особо не волнует, вывод становится очевиден: система дисфункциональна, поскольку ее основные задачи – ретрансляция накопленных знаний и получение новых ‑ не решаются, а в лучшем случае имитируются. Если использовать медицинские метафоры, то диагноз выглядит малоутешительно: картина заболевания напоминает организационную «онкологию». Данное сравнение неслучайно и не является очередной алармистской страшилкой: система сама производит клетки, которые убивают ее изнутри.

Плыть против течения

Можем ли мы что-то сделать? – вопрос трудный. Даже если мы считаем что-то губительным и деструктивным или что-то критикуем, это не значит, что мы автоматически знаем, как указанным тенденциям эффективно противостоять. Почему?

Осознание критичности ситуации налицо: абсолютное большинство представителей профессорско-преподавательского состава готовы признать положение отрасли бедственным, не скупясь на эпитеты, в том числе с использованием всей экспрессивной мощи «великого и могучего». Тем не менее, никакой массовой мобилизации в этой среде не наблюдается. Каждый в отдельности запуган тем, что вся власть у капрала, и если вы не играете в эту игру, то капрал имеет право вас выгнать. Университетское профсообщество не консолидировано, а официальные профсоюзы занимают угодническую, соглашательскую, в некотором роде «коллаборационистскую» позицию (можно сказать, что их просто нет). Люди не готовы объединяться, не умеют и не привыкли отстаивать свои интересы. Недовольство выбрасывается в интернет, циркулирует в личном общении коллег и социальных сетях, но дальше ничего не происходит. До организованных действий дело не доходит. Мало кто верит в возможность что-то реально изменить.

К слову сказать, иначе дела обстоят на Западе. Если вводятся какие-то неуместные, по мнению профсообщества, реформы, то выходят преподаватели вместе со студентами и говорят: «Нет, мы против». Тогда министр образования, например, уходит в отставку, или реформу спускают на тормоза. Но это, как говорится, не про нас, – как фантастический рассказ о жизни другой планеты.

Конечно, во все возможные высокие инстанции и кабинеты писалось внушительное количество гневных и в то же время аргументированных петиций, в том числе и от самых авторитетных лиц: академиков РАН, всемирно известных ученых и т.д. Но эти обращения и челобитные не повлекли за собой существенных изменений. Критиковать можно сколько угодно, но так как с власти, как с гуся вода, все продолжают терпеть. Ситуация в высшем образовании, правда, совершенно не исключительная. В данной конкретной области, как и в стране в целом не работают механизмы легального воздействия на властные институты горизонтальных социальных структур (похороненного в утробе государства гражданского общества). В этом ничего нового нет, – это всем известно. В России так принято – терпеть почти до бесконечности, а потом брать в руки топор. Распространяется ли указанная закономерность на мирную, отчасти погруженную в себя академическую публику, сказать трудно.

Какие здесь возможны реакции? Многое зависит от базовых устремлений, побуждающих человека к занятиям академическим трудом. Для лучшей части сообщества тон задает терминальная мотивация профессионального призвания. Таких людей не так просто сломить. Если весь мир против тебя, это не значит, что надо лечь и умереть, но это также не означает, что надо приспосабливаться к тому, к чему приспосабливаться не позволяет твое профессиональное и личное credo (как бы пафосно и высокопарно это ни звучало).

В конце концов, у нас есть тяжелое человеческое право сохранять верность собственным ценностям, в т.ч. профессиональным, и не прогибаться под «изменчивый мир». На этом пути нередко приходится противостоять господствующим тенденциям. Можно реалистично оценивать собственные шансы на успех, понимать, что сила не на твоей стороне, но, тем не менее, продолжать плыть против течения с осознанием правоты своего дела. К тому же, все социальные институты, хорошие и плохие, в конечном счете, суть «человеческие творения», продукты совместной, в том  числе разнонаправленной, деятельности людей. Поэтому говорят: вода камень точит, а надежда умирает последней.

Ко всему этому напоследок стоит прибавить, что жизненная стратегия «героического пессимизма» – не самое нелепое культурное изобретение, имеющее давнюю и весьма достойную историю.

Должен ли социолог заниматься инженерией?

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Развитие территорий, Экспертные позиции.

В рамках IX Грушинской конференции представители ЦСП «Платформа» провели секцию «Проектирование моделей территориального развития». Накануне мероприятия генеральный директор Алексей Фирсов и руководитель направления социологических исследований Мария Макушева рассказали о проблемах местных сообществ, границах этичности между социологом и заказчиком, а также о том, как может выглядеть социальный инженер.

А что значит социальная инженерия для Вас? Совместима ли она с профессией социолога? Где границы этичности ее использования?

Относительно разделения социологии и инженерии выскажем две позиции. Первая – классическая. На уровне методов познание и реализация проектов отличаются. Социология, все же, – это познание объекта таким, какой он есть, его структуры и тенденций, но не влияние. Это не исключает того, что социология включена в процесс влияния в качестве источника знаний. В таком случае мы допускаем, что чистое, незаинтересованное описание объекта возможно. Данное допущение – предмет нашей веры.

Вторая позиция – исследование проективно по своей сути. Его цели, задачи, язык описания действительности всегда следуют за какими целями и ценностями. Никакого предмета «самого по себе» не существует, он создаётся способом его описания. Исследование строится на наборе гипотез, опирается на заказ в выборе предмета, предполагает некие общественные ценности при выборе подхода. В прикладных исследованиях мы постоянно имеем дело с «рисками», изучаем «конфликт», ищем пути его минимизации и так далее, то есть вписаны в систему ценностей и отношений, являемся ее частью. Это не вся инженерия, но ее часть. Поэтому сама постановка вопроса: «должен ли социолог заниматься инженерией», – закрывает суть дела: а чем же ещё социолог занимается?

Откуда идет запрос на расширение функции исследователя? Часто заказчик выдвигает претензию: «Не знаем, что делать с данными и выводами». Но проблема не в том, что социолог не выступил инженером. Проблема в том, что он ответил не на те вопросы, которые задавал заказчик. Или последний задал не те вопросы. Также, возможно, данные настолько поставили заказчика в тупик и обрушили его представления о мире, что он растерянно начинает искать выход.

Тесно может быть и самим социологам. Людям гуманитарной сферы вообще свойственен комплекс демиурга. Хочется не только описывать, но и менять реальность. К тому же, это – вопрос новых бюджетов.

Возможные решения состоят не в курсах повышения квалификации для социологического сообщества, а в плоскости повышения грамотности и взаимопонимания между исследователями и заказчиками. Ещё один путь – формирование междисциплинарных коллективов, в которых исследователи работают вместе с практиками трансформаций. На примере нашей компании: есть люди с исключительно исследовательским бэкграундом, есть люди с консалтинговым. Мы работаем вместе изначально: вторые понимают бизнес заказчика и формулируют управленческие задачи, первые работают на уровне исследовательских.

Относительно этичности. Мы понимаем социальную инженерию как процесс трансформации общества на основе предварительного проекта. Обрыв органического роста. Как формируется сам чертёж? Здесь также возможны различные решения, и выбор между ними предполагает ценностную основу. Можно идти по пути согласования, достижения договоренностей, поиска в запросе и ресурсах разных групп предпосылок для преобразований, цели которых идут от самого социума. Есть подход прогрессоров, которые достаточно агрессивно начинают менять сложившуюся экосистему. Мы не хотим сказать, что первое – всегда хорошо, а второе – плохо. Бывает, что избыточные согласования тормозят процесс. Но в выборе стратегий лежит определённая этическая основа.

Есть ещё целый ряд этических развилок. Например, в соотнесении целей и средств, в области коммуникаций, которые включают в себя момент препарирования действительности. Не уверены, что можно чётко зафиксировать границу этичности. Возможно, ее стоит искать в мотивах или в кантовском императиве. Нет, мы не возьмёмся за то, чтобы судить об этой границе уверенно.

Есть ли, по Вашему мнению, люди/группы/социальные структуры, настолько резистентные, что неподвластны социальной инженерии (если да, приведите, пожалуйста, примеры)? Или для социальной инженерии нет преград?

Если проект предполагает согласование и организацию целей и ресурсов всех заинтересованных сторон, их вовлечение в процесс преобразования, а не насильственное изменение, то вопрос не имеет смысла.

Группы же, которые не включены в процесс в качестве субъекта, будут вырабатывать сопротивление. Пассивность – тоже форма сопротивления. Пусть на первом этапе это кажется удобным. Но потом оказывается, что усилия «инженера» реализуются в вакууме. Отсутствие энергии поддержки ощущается всегда. И особенно ярко проявляется во время кризисов, испытания на прочность.

Вы ведете секцию «Проектирование моделей территориального развития». Какие проблемы проектирования территориального развития характерны для России?

У нас на законодательном уровне закреплено, что территории должны иметь стратегии.

Но они чаще всего идут в стол, делаются в шаблонном варианте – как кабинетники, оторванные от понимания среды, в которой будут реализовываться, интересов стейкхолдеров. Стратегии делают неким интеллектуальным центром и «внедряются». Наш подход – стратегии должны формироваться на уровне диалога групп, которые существуют в том или ином пространстве. Задача стратегии – обобщить интересы групп, понять ресурсы, которыми обладают сообщества и создать образ будущего, в которое будут вписаны все заинтересованные стороны. Для этого нужно описание реальности, в которой группы живут, ресурсов, солидарностей и противоречий, ролевых моделей. Нужно не внедрять готовый продукт, а формировать его, исходя из познания социальной реальности. Это открывает большое пространство для социологии.

Интересен вопрос о том, как организовать взаимодействие. И тут – переход к инженерии. В диалоге меняются смыслы, сдвигаются позиции, участники поступаются интересами ради достижения общего дела, достигают компромисса. Конечно, это идеализированное описание процесса, но именно к такой модели, на наш взгляд, нужно стремиться.

Какие проблемы приходится преодолевать при вовлечении местных сообществ при проектировании территориального развития?

Попытались в семи пунктах обобщить проблемы. Они характерны не для всех территорий, но достаточно типичны.

Непонимание.
Общество отвыкло видеть себя субъектом процессов, дистанцированно от власти. Существует позиция: «нам все равно навяжут то, что решат». Запрос выражается в форме претензий.
Комплекс исключительности.
Отдельные группы, в том числе органы власти, могут считать свой интерес приоритетным, возводить свои частные ценности до уровня общих, а остальное принимать за девиацию.
Проблема медиатора.
Кто может и должен им выступать? В идеале это должна быть власть, которая для этого должна видеть себя посредником, преодолеть олимпийскость, отрешенность, комплекс собственной правоты.
Принятие стратегии.
Недовольные финальным продуктом будут всегда. Проблема в том, чтобы увидеть в стратегии совместный продукт и найти компромисс.
Как перейти к действию.
Местная жизнь погружена в операционность, в текучку. Часто принятые стратегии гибнут не потому, что оторваны от жизни, а потому, что люди не имеют ресурсов ими заняться.
Сам заказ.
Часто решение принимается до всякой дискуссии. Дальше – ритуальная пляска. И цель стратегии в этом случае – зафиксировать и обосновать принятое решение, а не выработать его. Это проблема вертикально спускаемых стратегий и порождаемых ими ритуальных документов.
Долгосрочные стратегии становятся все менее релевантными
по причине высокой скорости изменений и вариативности. Это накладывает иные критерии релевантности. Стратегии должны быть не монолитными документами с жесткими рамками. Нужно переходить от стратегий к стратегированию – живому процессу, который позволяет все время рассматривать новые сценарии, включать в стратегию новые элементы, допускать вариативность. Вариативность – это не сценарий минимум-максимум, а «сад ветвящихся тропок», сценарии «если-то». Нужно постоянное считывание изменяющейся реальности, что только увеличивает роль исследователя.

В анонсе Вашей секции написано, что было бы полезным пригласить коллективы, которыми накоплен опыт создания стратегий развития территорий с использованием инструментов социологических исследований. Удалось ли реализовать этот замысел? Кто будет представлен на секции?

Удалось в полной мере. На секции будут представлены как собственно стратеги, так и исследовательские коллективы с кейсами. Будут команда РДТА, работавшая над проектом в Соловках. Будет Центр стратегических разработок, который аккумулирует огромный опыт пространственного развития. КБ «Стрелка» с рассказом о ролях городского антрополога. Конечно, будет «Платформа», у которой накоплен опыт работы с малыми территориями, в частности, проектирование моделей развития Кронштадта.

Также приедет представитель Центра молодежных исследований ВШЭ из Петербурга с рассказом об изучении молодежи как драйвера социальных изменений. Будут коллеги из Курской области с выступлением о том, как исследования помогают региональному стратегированию.

От секции ожидаем проблемных вопросов, обмена ракурсами во взгляде на проблемы стратегий и исследований.

У нас внезапно (благодаря Ларисе Паутовой) началось обсуждение одежды для Груши. А планируете что-то особенное на конференцию?

Разговор о костюме натолкнул нас на мысль о типажах социальных инженеров. Они ведь считываются визуально. На ум сразу пришел «железный менеджер». Холодно поблескивают очки, дорогой костюм, галстук. Принимает риторику про важность сообществ, но точно знает, как надо. Второй образ – полевик, в свитере и джинсах, сидит на завалинке, на ступеньках магазина, проникает в глубинный народ. Какие еще есть типажи? Наверное, нечто среднее. Будем изучать на конференции методом наблюдения.

Авторы: Мария Макушева, Алексей Фирсов 

 

Алексей Новиков:
«Умный город» начинается с умного старта»

Опубликовал manager, . Категория: Развитие территорий, Технологии, Экспертные позиции.

Не технологии делают город «умным». Технологии позволяют гораздо лучше видеть – и сам город, и его обитателей, добавляя нам «вставной глаз» с мощным анализатором. Впервые можно онлайн разглядывать город в целом, в деталях, извне, изнутри. Изучать мнения и поведение людей в интересующих разрезах. На выходе получаем материал к размышлению. «Умным» город делает целеполагание, понимающее, в чем благо и в чем боль горожан. Достоинство технологий «умного города» – их применимость в любом масштабе. О новых урбанистических возможностях рассказал глава компании Habidatum Алексей Новиков.

Справка:

Компания Habidatum создана пять лет назад. Работает с цифровыми технологиями получения, анализа и визуализации данных о жизни города. Продукты компании востребованы в работе над пространственным и социальным развитием городов, позволяя жителям стать активными участниками этих процессов.

Мы делаем данный шаг – переносим ногу в «умный город». В России концепции «умного города» пока совсем не видны. До сих пор деятельность в этой области в основном сводилась к поискам и разработкам технологий: интеллектуальное освещение и светофоры, оборудование wi-fi точками пространства города, парковочные сенсоры и все прочее. Точного понимания социальных, экономических, пространственных эффектов от применения данных технологий пока нет.

Однако работа в этом направлении идет, в частности в процессе создания генеральных планов городов. «Умной» станет инфраструктура города, поэтому эффекты будут системными. Выявляются большие возможности. Перенастройка режимов уже действующего транспорта, освещения и так далее. Отказ от неоправданных проектов за счет ресурсов, которых раньше не видели. Например, в нескольких региональных столицах решение транспортной проблемы предлагали в трамвае. Но получалось дорого. Вместо этого начали пересматривать и оптимизировать маршруты автобусов: анализ больших данных показал, через какие точки проложить экспресс маршруты, когда и почему именно там.

Есть еще множество локальных возможностей, снимающих «головную боль» и неудобства, с которыми разные группы людей сталкиваются в конкретных вопросах.

Когда быстро меняются технологии, начавшие первыми часто проигрывают. Приезжая в Берлин, видим – он менее цифровизован, чем Москва. Еще хуже в Нью-Йорке. В столице Силиконовой долины Сан-Франциско качество инфраструктуры и wi-fi сильно уступает московскому. Инфраструктура морально устаревает очень быстро. Есть уже вещи намного интереснее. Но в модернизацию инвестировано так много денег, она так долго окупается, что ранее прогрессивные, но быстро устаревающие технологии начинают тормозить весь процесс развития города. Так бывает в быстрой стадии кондратьевского цикла, когда технологии буквально мелькают, сменяются одна за другой. Ранний старт часто обрекает на неэффективные технологии. В этом смысле некоторое осторожное запаздывание имеет свои плюсы. Вот Нью-Йорк «добивает» свою старую инфраструктуру как «умную», так и традиционную. Городу как воздух необходим новый приток инвестиций в инфраструктуру, но он ждет подходящего момента.

В «умном городе» самое главное понять людей. Сначала – кто, куда, зачем, почему так и как сделать лучше, а потом настроить инфраструктуру. Технологически есть все, чтобы понять, как горожане пользуются своим городом, увидеть, что тут лишнее, что мешает и чего не хватает. Большие базы данных доступны. Рабочие платформы созданы, обеспечивая сразу и анализ, и визуализацию. Великолепные результаты дает анализ соцсетей.  Дальше надо понять задачу. Что конкретно делать в крупных, средних, малых городах? Здесь встречаются интересы компаний и людей.

«Умный город» начинается с умного старта, когда вся экономика — задача в понимании цели развития. Чтобы этим заниматься, нужен доступ к информационно-коммуникационной инфраструктуре, нужны мониторинг и аналитика. Иногда даже в режиме реального времени. Вот тут основная экономика.

В чем сложность? Работа в условиях повышенной плотности. Город уже выстроен. Его нельзя взять и переделать полностью, да и не нужно. Надо искать, где есть лакуны как в пространстве, так и во времени? Какие они? Чем их можно заполнить, и можно ли? Сейчас все сосредоточено в этом поиске.

Львиная доля экономики города — доставка людей. За последние сто лет товары возить стало на порядок дешевле, а себестоимость перевозки одного человека радикально увеличилась. Инфраструктура, комфорт, спрос на ускорение движения и так далее. Город по определению большой, даже если крупным не считается. К услугам и недвижимости нужно добираться. Не могут здания сами идти к нам. На работу, в парикмахерскую; тут и медицина, и государственные службы, даже в банк иногда мы должны зайти лично. Это 80 процентов экономики города. Такие передвижения — основа города. И как вы их спланируете? Найдете разрывы в пространстве и времени, реорганизуете потоки, измените часы работы учреждений и организаций? А за этим десятки миллиардов рублей. Бигдата и геоаналитика могут дать огромный эффект. Это «умный город» крупным планом.

Большие события можно проводить «умнее». Мы делали оценку потребительского поведения людей в городах чемпионата мира по футболу 2018. По отдельным улицам Москвы наблюдался 50-60% рост товарооборота, но по городу в среднем – 4%. Одна из причин — фан-зона в Лужниках без магазинов вокруг. Больше 100 тысяч человек, изолированных в фанзоне почти ежедневно, не могли потратить деньги и принести доход городской экономики. А для маленьких городов это ещё важнее. Там такие события как регата, военный парад, шоу, даже хорошая лекция, – если их умно провести, это может привести к сильным изменениям.

У бизнеса бездна возможностей, но их там надо увидеть. Например, «умное» освещение направит людей по вечернему и ночному городу. Куда оно их направит? Уличные фонари, световые дорожки: куда они ведут? Там безопасно и что-то интересное? Так могут оказаться посещаемыми и прибыльными не только бары, но и музеи – не обязательно на людных улицах. Это одна из возможностей. Их надо искать, нужны идеи. В «умном городе» умным быть лучше. Этот поиск нужен и самому городу, особенно малому. Добавить к экономике 2-3 часа на коммерческий объект – очень даже неплохо.

Локальные транспортные новации несут всеобщее облегчение. Уже убер и каршеринг, организованные на информационной инфраструктуре, изменили жизнь. Но мобильные приложения могут гораздо больше.

Перестроить под пассажиров работу маршруток – и кто поедет в аэропорт на такси, если на маршрутке в 4 раза дешевле? В интернет кидаете заявку, за вами заезжают, собирая подходящих для маршрута остальных пассажиров. Выберут адреса так, чтобы они были примерно на одной линии. Компания тоже выигрывает, увеличивая поток и оптимизируя перемещение.

В Калифорнии со скоростью звука взлетел бизнес компании, выпустившей приложение для желающих подбросить кого-нибудь. Но «кто-нибудь» – это риск. Приложение подбирает человека с заказанным профилем. Это почти «тиндер». Там нельзя сказать «я не хочу чернокожего» или «о, только не белый». Просто задают тип пассажира. Страх был снят у людей. Разгрузить страхи и фобии – людям спокойней, бизнес работает, власти заняты делом.

Самое интересное – понять будущее, бюджет времени человека. Для туризма и культуры это – серьезные вопросы. Придумать интересную «фишку» – мало. А кому интересную? Надо понимать свою аудиторию. Это бигдата в чистом виде.

Мы делали анализ для центра искусств в Денвере (DPAC). Это большая территория рядом с университетским кампусом. Построить здание для оперы или конференций? Какие рестораны в каждом случае? Для детей что нужно? По каждой функции мы анализировали аудиторию. Что такое для людей культура, сколько времени они готовы потратить на нее уже сейчас, что вычтут из своего дня в пользу культуры и чем пожертвуют ради нее?

В текущий бюджет времени надо вписать определенный интервал, а для этого – что-то исключить. Иначе желание не реализуется, ведь сутки не растянутся. Образ будущего – это то же самое время, но тратится оно по-другому. Тут важно искать варианты для разной аудитории и не «запрограммировать» будущее под один сценарий.

Бюджетный вариант цифровизации – обмен компетенциями. Он очень подходит для малых городов. Дополнительные доходы и решение проблем занятости, комфорт населения и доступность услуг. Это можно сделать в формате городских порталов – для обмена услугами. Просто, но дает феноменальный комфорт людям, их мир тут же расширяется.

Вам нужно учить ребенка английскому языку, но нет нормальной школы. Зато есть учитель: оказывается, он прожил в Англии 44 года и готов взяться за посильную плату, а живет он в соседнем квартале.

Что нужно сделать? Только понять, в чем боль и нужда людей. И предложить удобное решение. Биржа труда, рынок небольших услуг – ты меня подвези, а я тебе покрашу кухню. Подхватить спрос, смягчить все эти дефициты и неудовлетворенности, поменять в городе атмосферу. Это сделает город живым, там захочется жить.

Технически нужно создать платформу, то есть локальную цифровую среду, а здесь уже много готовых решений и коллективов, готовых их развивать.

«Трудная» нефть:
вызовы и перспективы

Опубликовал manager, . Категория: Бизнес и общество, Исследования, Корпоративные практики.

ЦСП «Платформа» представляет результаты экспертного исследования, посвящённого смене эпох в российской нефтедобыче.

Центр социального проектирования «Платформа» завершил экспертное исследование, посвящённое ситуации в нефтяном секторе. Ключевой гипотезой подготовленного доклада стала позиция ряда участников исследования о принципиальной смене эпох в российской нефтедобыче — переходу к фазе «трудной нефти», которая влечёт за собой не только новые технологические подходы, но и изменения в стратегическом планировании, оценке рисков и возможностей, отраслевом регулировании, корпоративной культуре, качествах отраслевого лидерства.

В исследовании приняли участие представители ряда нефтегазовых компаний, чиновники, отраслевые эксперты и специалисты смежных областей — финансов, цифровых технологий, HR, корпоративного управления и других. Также исследовательской командой проанализирован большой объём открытых источников.

Нам было важно зафиксировать, какие вызовы стоят сегодня перед отраслью и какие решения являются оптимальными для сохранения (как минимум) текущего уровня добычи. До сих пор значительная часть общества смотрит на нефтяной бизнес как на консервативный сырьевой сегмент, который противопоставлен сфере высоких технологий.

Такое противопоставление формирует стереотип о «сырьевом проклятье» страны, тормозящем инновации, прогресс, посевы разумного и вечного. Исследование показывает, что такая оппозиция является ложной: освоение сложных запасов требует концентрации наиболее передовых технологических и управленческих решений, включая уникальные разработки.

Генеральный директор ЦСП «Платформа» Алексей Фирсов

Добывать нефть становится все труднее. Россия занимает первое место в мире по трудноизвлекаемым запасам (ТРИЗ) нефти, поэтому острее многих других сырьевых стран ощущает риск: либо ответить на технологический вызов, либо столкнуться со снижением добычи нефти, что будет иметь фундаментальные экономические и социальные последствия.

За последние 10 лет расходы на разведку и добычу в мировой нефтяной отрасли выросли на 400%, при этом рост добычи составил не более 15%. Эксперты отмечают, что 4/5 расходов на исследования и разработки направлены, прежде всего, на поддержание существующего уровня добычи.

О «трудной» нефти начали серьезно задумываться лишь с конца 2000-х, когда стало очевидно, что добыча «легких» углеводородов в стране стабильно снижается. Российские нефтяные компании приступили к пробным разработкам «трудной» нефти – на тот момент вместе с западными партнерами, обеспечивавшими трансфер технологий. Изучением, разведкой и отработкой технологий добычи ТРИЗ занимаются «Газпром нефть», «Роснефть», «Сургутнефтегаз», «Татнефть» и другие компании.

Можно ли говорить о наступлении новой эпохи в добыче российской нефти? Значительная часть экспертов, принявших участие в исследовании, склоняется к этому определению. В перспективе ближайших лет, по мере нарастания технологических вызовов, «смена вех» станет очевидным явлением.

Однако фундаментальные изменения обсуждаются сегодня в довольно узком экспертном кругу. Для значительной части общества нефтедобыча до сих пор представляется как технологически простой высокомаржинальный процесс. С этих позиций интересам отрасли угрожают альтернативная энергетика, электромобили и другие внешние факторы, но не процессы внутри неё самой. Нефть кажется практически безграничным ресурсом, несмотря на ежегодно растущее сырьевое потребление.

Возникает разрыв между реальным технологическим содержанием процессов добычи и сложившимися стереотипами. Принципиальные подходы к отраслевому регулированию были приняты ещё в 90-е годы, когда работа велась в основном на обустроенных в советское время больших месторождениях. Сегодня эти подходы требуют своей ревизии.

Эпоха «трудной» нефти определяет ряд развилок и для самих компаний.

  • Смогут ли участники рынка и регулирующие ведомства договориться о стратегии развития отрасли на ближайшие десятилетия, в том числе понять, какой уровень добычи оптимален и какие ресурсы вовлекать в разработку в первую очередь?
  • Возможны ли серьезные технологические инновации в условиях относительной международной изоляции России?
  • Удастся ли обеспечить ускоренную цифровую трансформацию отрасли, повысить ее привлекательность для носителей IT-компетенций?
  • Будет ли изменена корпоративная среда внутри компаний, которая традиционно воспринимается как консервативная, жёстко иерархичная?
  • Возможно ли культивирование в ней инновационных подходов, включая право на риск и на ошибку?

Ответы на эти вопросы будут даваться неравномерно, в зависимости от исходных позиций, уже сложившихся типов корпоративных культур. Но именно практическим качеством этих ответов будет определяться конкурентоспособность нефтяного бизнеса в обозримом горизонте.

Подробнее в докладе:
Трудная нефтьСкачать