Автор: editor

Этот пост — продолжение разговора об измерении счастья, который мы начали недавно. В сегодняшней дискуссии известный исследователь-социолог Илья Штейнберг рассуждает о том, почему мы до сих пор не можем создать «градусник счастья» и из каких «шестеренок» оно слагается.

Когда мы говорим о «замере счастья», то чаще всего оперируем косвенными показателями – внешними атрибутами, которые свидетельствуют о том, насколько человек доволен жизнью. Потому что пока мы плохо понимаем саму природу счастья.

Представим градусник – когда он показывает 36,6, мыпонимаем, что здоровы. Почему мы так считаем? Потому что знаем физиологию нашего тела. Но в случае с градусником счастья у нас такого понимания нет.

Возьмем другой пример – есть известная в психологии метафора «черного ящика». Когда мы исследуем что-то только на вводных данных и на выходе, но не понимаем, какие процессы происходят внутри.

Мы задаем человеку вопрос – насколько ты счастлив, и получаем, скажем, 7 из 10. К слову, у Финляндии – самой счастливой страны по данным World Happiness Report – этот показатель составляет 7,736. Получается, это – нормальная температура для счастья. На основании чего делаются эти выводы?

Шесть «шестеренок» счастья

Внутри «черного ящика» – несколько шестеренок, которые в сцеплении друг с другом выдают итоговый результат:

• Генетическая предрасположенность быть счастливым или быть несчастным.

• Социальным факторы: внешние обстоятельства, воспитание, культура, ожидания общества.

• Индивидуальные особенности: характер, воля, привычки.

• Случай – внезапные события, влияющее на уровень счастья.

• Фоновое счастье – общий жизненный фон, когда ощущение счастья не зависит от внешних обстоятельств.

• Предвосхищение будущего — мысли о том, буду ли я счастлив в будущем, часто раскрашивают настоящее.

Продвинутые инструменты измерения счастья должны учитывать много факторов: возраст, особенности конституциииндивида, социальные ожидания. Могут быть и «интегративные показатели» – например, в определенный момент человека могут делать счастливым финансовая независимость и здоровье.

Все индексы ловят в основном «атрибуты» счастья. Но вопрос в том — действительно ли их наличие гарантирует счастье? Не всегда. В той же Финляндии достаточно большой процент самоубийств. Потому что после удовлетворения базовых потребностей (помните пирамиду Маслоу?) встает вопрос о смысле жизни.

Есть и особое, «чистое» счастье, оно не зависит ни от материального, ни от внешних обстоятельств — чувство, когда ты, например, что-то ценностно важное сделал и вдруг понял, зачем тебя впустили в этот мир. Та самая пятаяшестеренка, когда счастье, кажется, не зависит ни от чего вообще, «просто счастлив».

Подавляющее большинство людей будет в «середине»: уровень счастья у них будет зависеть от социальных факторов, внешних обстоятельств, состояния здоровья. И есть небольшие группы тех, кто несчастен по своей биологии – из-за низкого уровня серотонина и других нейромедиаторов, а также тех, кто счастлив вне зависимости от обстоятельств.

Система координат

Если попытаться переложить все это в некую систему координат, получится интересная картина. Самое сложное – найти координаты или выбрать их из огромного количества, созданного за предыдущие столетия. К примеру, возьмем две оси у Пушкина. Помните его строки: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Под покоем мы понимаем здесь отсутствие боли в широком смысле, а воля – это свобода выбора и действия.

• Счастье чаще всего рождается там, где есть и то, и другое.

• Когда воли много, а покоя мало – это «беспокойное счастье»: тут люди, которые сами куют свою судьбу, гонятся за удовольствием или смыслом, как философы-эвдемонисты и гедонисты.

• Когда покоя много, очень сложно понять, есть ли воля. Таких людей много среди глубоко религиозных людей. «Бог обо мне позаботятся», считают он.

• Несчастные люди там, где нет ни покоя, ни воли.

На этом основании можно построить цифровые шкалы, провести сегментацию населения, сделать сравнения для политических, идеологических, бизнесовых и прочих задач.Но ни один из индексов не способен ответить на вопрос: что такое счастье. Поэтому, когда мы говорим об измерении счастья, гораздо важнее объяснять — какими условиями обеспечено пространство для счастья, не претендуя на зафиксированный в баллах результат.

На одном социологическом собрании вновь затронули вопрос измерения счастья. Эту тему хотелось бы обсудить подробнее.

Социологи (вслед за ними — политики, корпоративные менеджеры) регулярно говорят об уровне счастья: общества в целом, отдельных групп, территорий или компаний. Есть многочисленные индексы счастья или их производные, в том числе глобального охвата. Примеры — World Happiness Report или Gallup Global Happiness Index. Есть и российские аналоги. На основе таких замеров выделяются более и менее счастливые нации или динамика в одной стране.

Процедура стала привычной: допускается, что счастье можно выделить как отдельный объект описания и измерить. И все же многие, наверное, чувствуют неловкость, связанную с невыразимостью, нестабильностью и субъективностью счастья. Нет даже единого понимания, что мы называем счастьем: это эмоция, экзистенциальное состояние или набор атрибутов?

Когда социологи говорят об индексе счастья, в реальности само переживание счастья не измеряется — это практически невозможно. Измеряют его заменители, так называемые прокси-показатели: удовлетворенность жизнью, ощущение безопасности, доверие к институтам, здоровье, социальные связи, чувство контроля над будущим. Как правило, респондентам предлагают шкалу, по которой они фиксируют удовлетворенность этими показателями, затем происходит их усреднение.

Счастье представляется конструктом, который можно сложить из разных элементов. Такая гипотеза легла и в основу социальной инженерии, масштабно практикуемой с XX века.

Сложности возникают уже с коннотациями понятия. В западной когнитивной модели happiness — то, что можно выразить через атрибуты, измерить и сравнить с другими. В русской культуре (но также во многих азиатских) счастье — это интимное и ускользающее состояние. 

Один из последних крупных российских философов Владимир Бибихин говорил: счастье завершается в момент его фиксации, включения рефлексивного «Я». Он полагал, что счастье — состояние самозабвения, полноты жизни, в котором человек не может встать во внешнюю к себе оценивающую позицию.

Ну и что? Можно же измерить эти факторы, понимая под ними условия счастья? Да, но картина будет крайне неполной. На примере отдельного человека мы знаем: счастья может не быть даже в состоянии полного внешнего комфорта. Нет, например, смысла жизни, ответа на вопрос: «Зачем все это?». Потеря смысла может быть и у социальной группы.

Но даже если мы останемся на уровне атрибутов, насколько здесь возможна универсальная модель с учетом разности культур и прогрессирующей дифференциации общества? 

Отсюда — парадокс: ряд стран, занимающих высокие позиции в индексе счастья (Финляндия, Швеция, Япония), одновременно отличается долей самоубийств, существенно превышающей показатели середняков.

У Пушкина есть знаменитые строки: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Здесь состояния покоя и воли, данные одновременно, выступают заместителями счастья: обладать простором действия, возможностью и спокойствием — в таком состоянии и проявлена полнота бытия. Но далеко не каждой культуре свойственны такие определения. Или, опять же, у Александра Сергеевича: «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю»: счастье оказывается связанным с балансировкой в пограничных состояниях. 

Поэтому с операционным понятием счастья надо обходиться очень осторожно: возможно, его вообще стоит исключить из социологических замеров в прямом виде или применять с большим количеством оговорок и поправок.

Автор: Алексей Фирсов

На прошлой неделе мы рассуждали, почему прямые замеры доверия в соцопросах могут быть обманчивыми из-за смысловой многозначности этого термина.

«Платформа» попросила прокомментировать этот вопрос одного из ведущих методологов полевых исследований в России — Дмитрия Рогозина, канд. социол. наук, директора Центра полевых исследований Института социального анализа и прогнозирования (ИНСАП) РАНХиГС. Публикуем его экспертную позицию о том, какие риски несут прямые вопросы о доверии, что важно учитывать при их использовании и как получать более валидные данные.

— Какие преимущества и какие риски несет в себе включение в инструментарий вопросов о доверии?

— Преимущества определяются важностью концепта доверия в стабильности и прочности текущего режима власти. Это индикатор не только протестных настроений и лояльности, но и социальной стабильности и мобилизационного потенциала, что чрезвычайно важно для любой власти. Основной индикатор политической стабильности — это уровень доверия. 

На практике уровень доверия в большей степени определяет уровень социального капитала, что косвенно определяет эффективность государственной власти: доверие соседу, таким как я, другим людям в стране — это доверие государству, которое выступает гарантом ответственного поведения других. Нельзя доверять гражданам и не доверять государству (поскольку последнее выступает основным гарантом гражданского благоразумия).

Риски состоят в смещениях, связанных с иным отношением к вопросу. Вместо доверия может замеряться уровень лояльности или страха перед существующей властью. Люди не склонны отвечать на поставленные вопросы, они ведут себя прагматично и участвуют в опросах исходя из своих соображений. В сильном государстве гражданин может опасаться за высказывание недоверия, что приводит к росту положительных ответов, гражданско-одобряемому вербальному поведению. 

Что касается вопросов о доверии к властным институтам, то часто граждане отвечают не на основании некоторого расчета, а описывают свою эмоцию, которая может быть весьма неустойчивой и скорее зависит от медиафона, нежели от личных установок самих отвечающих. Это второй риск.

— Что нужно учитывать социологу при использовании этого вопроса?

— Социологу следует различать вертикальное и горизонтальное доверие, или доверие к таким, как я, и доверие к тем, кто выше меня. Низкое доверие к своим и высокое к институтам теоретически не может быть возможным и указывает на ошибку операционализации, замеру не доверия, а некоторых других параметров.

— На что нужно делать акцент при интерпретации результатов?

— Следует понимать, что за высоким уровнем доверия может стоять определенный расчет, когда речь идет о принудительном доверии или парадоксе контроля. Такое доверие скорее отражает эффективность институтов принуждения, нежели расположения граждан. Поэтому вместо того, чтобы спрашивать доверяете ли вы суду, правительству или президенту, лучше задавать вопросы-виньетки, отражающие представления людей о некоторых ситуациях.

Например, вместо «доверяете ли вы судебным органам», спросить: «Как вы думаете, если будет совершена кража вашего имущества и выяснится, что вор — это сын высокопоставленного чиновника, будет ли вынесено судом справедливое наказание?» Или вместо вопроса о доверии к людям, лучше спросить: «Там, где вы живете, насколько безопасно возвращаться домой в темное время суток?» Это не точные вопросы, нужно пилотировать формулировки.

Общее правило таково: доверие — сложный концепт, и его прямая операционализация будет приводить к смещениям. Поэтому следует проводить непрямую операционализацию через построение пространства латентных признаков, желательно составляющих некоторую систему, в которой присутствуют и вопросы, позволяющие оценить эмоциональный фон, сопутствующий ответу, и уровень искренности респондента.

Один из самых популярных вопросов в социологических анкетах: «Вы доверяете этому бренду?» или «Вы доверяете этому политическому лидеру?» Он выглядит так, будто просит о простом, почти автоматическом ответе. Затем возникают многочисленные рейтинги доверия и другие публичные продукты, которые служат ориентиром для политиков и рынка.

Проблема в том, что слово «доверие» крайне вариативно, ведет себя как хамелеон. Для одних оно означает почти моральный абсолют — человека, с которым, как говорили в прошлом, можно пойти в разведку, разделить риск.

Для других доверие — гораздо более скромное чувство: спокойное принятие информации к сведению, без особой симпатии, но и без явного подозрения. Как мы доверяем указателям, например, на уборной: «М» — значит, мужское, «Ж» — женское. Для третьих доверие может быть крайне ситуативно: здесь доверяю, а здесь нет, но как тогда ответить на вопрос в целом? На деле оттенков гораздо больше.

Когда социолог предлагает выбрать между «доверяю» и «не доверяю», он как будто просит уместить в одну клетку анкеты целый спектр переживаний — от почти личной лояльности до вежливого кивка. Один человек, ставя галочку, может иметь в виду: «Я считаю его честным». Другой — «В целом он не вызывает у меня раздражения». Третий — «Я просто привык так отвечать». Четвертому просто легче отмахнуться: «Ничего плохого не слышал, значит, доверяю».

Здесь проявляется важное различие в полевой социологии — между теми, кого называют полстерами, и социологами. 

Полстер работает с вопросом как с измерительным прибором. Его задача — получить цифру, желательно чистую, сопоставимую, удобную для диаграммы. Формулировка должна быть простой, ответ — быстрым, результат — пригодным для презентации для широкой аудитории.

Социолог в более классическом понимании настораживается именно там, где все выглядит слишком ясно. Если человек без колебаний говорит, что он доверяет или не доверяет, это становится не финалом, а началом анализа. Что именно стоит за этим словом? 

Зафиксируем более формально несколько типов доверия:

• нормативное («так правильно») — основано на социальных нормах, традиции, идеологических установках, групповом ожидании. Предполагает социально одобряемые ответы;

• аффективное («мне он нравится») — эмоциональная симпатия, чувство близости или высокое харизматическое притяжение;

• когнитивное («рациональные аргументы, трудно поспорить») — оценка компетентности, логичности, достаточности информации; 

• прагматичное («с этим комфортно иметь дело») — основано на соображениях удобства и выгоды.

В некоторых случаях выделяется еще институциональное и ритуальное доверие, но по своей сути они близки к нормативному, хотя имеют свои оттенки. Нормативное в большей мере основано на ценностях, моральном авторитете, институциональное — на авторитете государства, церкви или иной структуры. Ритуальное в большей степени апеллирует к формуле «так принято отвечать в моем мире». 

Это деление может оказаться слишком формальным, но о нем есть смысл вспомнить, когда мы встречаем результаты исследований. Особенно если бренд оценивает себя. 

Автор: Алексей Фирсов

________

#лента_комментариев 

Александр Чепуренко, профессор департамента социологии НИУ ВШЭ: «Многозначность интерпретации доверия вовсе не отменяет возможности пользоваться этим словом в опросах разного типа. Совершенно очевидно, что когда речь идет об электоральном опросе, то доверие фигурирует в одном смысле, а когда о враче определенной специальности из горбольницы — то в другом, а когда о памперсах такого-то производителя — то в третьем. Мы здесь, как и в большинстве других случаев, доверяем интуиции респондента. В противном случае, любая анкета превращалась бы в мини-тезаурус».

Понятие травмы — социальной и культурной — давно перешло из области медицины и психиатрии в сферу общественного дискурса. Стало привычным переживать события через призму травмированности социальной группы, поколения или общества в целом. Быть «не травмированным» порой даже считается неприличным: будто ты недостаточно чувствителен и рефлексивен, не принадлежишь к миру тонко настроенных интеллектуалов.

Как это понятие оказалось встроено в социальный контекст?

Важную роль сыграл польский социолог Петр Штомпка, который ввел выражение «культурная травма». Он понимал ее как коллективное, социально разделяемое переживание, возникающее тогда, когда общество сталкивается с внезапными, глубокими изменениями, разрушающими привычную картину мира.

Штомпка заметил: травмирует не столько направление изменений — от плохого к хорошему или наоборот, — сколько их скорость и интенсивность. Обыденное сознание не успевает адаптироваться к резкой смене контекста. Он выделяет четыре признака таких переходов: резкость и внезапность, широту охвата (когда затрагивается не одна сфера, а целый комплекс жизни общества), радикальность изменений и эффект неожиданности (изумление и шок). Когда все эти факторы сходятся, возникает риск культурной травматизации.

Культура, которую социолог описывает как «репертуар правил, символов и интерпретаций, обеспечивающих предсказуемость социального действия», перестает справляться со своей стабилизирующей функцией. Происходит крах прежних ожиданий и смыслов, коллективное переживание утраты и одновременное, часто хаотичное формирование новых интерпретаций реальности.

Травму сопровождает ряд негативных эффектов: размывание норм, рост недоверия, социальная дезинтеграция, ностальгия. Идентичность трескается, словно скорлупа: человек перестает ясно видеть свое место в мире и образцы, которым следует подражать.

Однако если обратиться к российскому опыту, можно заметить, что иногда травмированность превращается в форму демонстративной позиции либо в повод для радикальной смены жизненной стратегии — как отъезд за рубеж. Атрибутика травмы становится частью модного самовыражения, символом принадлежности к «понимающему меньшинству».

В наше время источником травмы становятся не только войны, эпидемии или геополитика. Ускорение процессов и цифровая культура создают схожие эффекты дезориентации и разрыва смыслов. Постоянное обновление инфополя, алгоритмическое управление вниманием, фрагментация публичного пространства формируют ситуацию, где устойчивые интерпретационные рамки не успевают закрепляться.

Что снижает травматичность или хотя бы выполняет роль социального анестетика? 

Чем более дифференцировано общество — чем больше в нем социальных групп, смысловых элементов и субкультур, — тем легче оно переносит шок. Простые общества рушатся целиком и с грохотом, сложные формируют локальные центры адаптации.

Большую роль играют ресурсы — социальные связи, финансовый и символический капитал: «Деньги, контакты, знакомства, связи, образование и навыки — запасы универсального типа», — отмечает социолог. Они позволяют выбирать стратегии поведения в условиях неопределенности.

Среди стратегий Штомпка выделяет «циничный гедонизм» — стремление взять от сегодняшнего дня максимум удовольствий, пока не наступило непредсказуемое завтра. Другая реакция — бунт, мятеж, силовое переустройство реальности. Есть и более пассивная адаптация: ритуализм, прагматическое принятие с попыткой продолжать прежние практики или фатализм, выраженный формулой «все как-нибудь устроится».

Здесь и возникает особый запрос на интеллектуалов — тех, кто способен предложить интерпретационные модели, пусть упрощенные, но понятные и убедительные объяснения происходящего, новые карты социальной реальности. Но на практике именно в этой точке наиболее остро проявляется проблема языка и коммуникационных разрывов: объяснения часто не доходят до тех, кому они адресованы, символические миры различных групп продолжают расходиться.

Автор: Алексей Фирсов