Skip to main content

Автор: editor

Ольга Петрова: «Размышляя о будущем, мы вкладываем в него смысл и тем самым создаем новую реальность»

Опубликовал editor, . Категория: Лента экспертных позиций, Общественные процессы, Экспертные позиции.

Заместитель Министра науки и высшего образования Российской Федерации Ольга Петрова в интервью «Платформе», — о том, как формируется образ будущего, какую роль в этом процессе играют креативные индустрии и почему вопрос о будущем в настоящее время является вопросом суверенитета.

Образ будущего —  не абстрактная фантазия и не набор технологических прогнозов. Без внятного образа будущего невозможно сохранить ни историческую субъектность общества, ни его национальную безопасность.

Говоря о будущем, важно обращать внимание на три ключевых элемента. Во-первых, «человек нового типа» — сейчас мы ценим того, кто готов широко мыслить на стыке дисциплин, обладает критическим мышлением и внутренним чутьем на осознание моральной ответственности за то, какие технологии он внедряет. Во-вторых, все больше внимания приковано к фундаментальной науке, особенно к тому, что связано с генетикой, новыми материалами, искусственным интеллектом и когнитивными науками. Наконец, в условиях глобальной турбулентности понимание собственной идентичности: кто мы, откуда, куда идем — все это выходит на передние позиции. Именно когда эти элементы собираются воедино, рождается конкретный, а не формальный образ будущего.

То, как мы представляем себе будущее, напрямую влияет на наше восприятие настоящего. Память о прошлом и образ будущего — система координат, показывающая, где мы находимся в пространстве и куда идем. Картина задает рамки для управленческих решений, наполняет смыслом текущие действия и, что не менее важно, переосмысляет прошлое. В этом смысле будущее — то, что мы сами выбираем и конструируем. И то, каким мы его видим, многое говорит о нас: о нашей системе ценностей, о том, что мы считаем важным, и о том, какое место мы отводим себе в истории.

Я убеждена, что самостоятельно управлять движением к будущему можно и нужно. Размышляя о нем, мы сознательно вкладываем новый смысл и тем самым буквально создаем новую реальность. Креативные индустрии играют здесь особую роль: знания из культуры и науки, креативность, умение анализировать информацию и выстраивать мысленные модели — все это создает единое смысловое поле, в котором и рождается подлинный образ будущего.

Если говорить о характеристиках самого будущего, то главное, чем оно отличается от прошлого, — это пространство для выбора. Антропоцентрические взгляды, сегодня господствующие в науке, указывают на то, что будущее будет характеризоваться повышенным вниманием к личности, её потребностям и интересам. Однако одной такой концепции недостаточно, так как чтобы создать ту эмоциональную среду, в которой хочется жить, необходимо опираться на базовые человеческие потребности. Предстоит соединить личное с масштабным.

Сегодня, когда технологии сменяют друг друга одна за другой, необходимо не терять связь поколений. Поэтому очень актуален образ наставника в кино, того, кто передает опыт и при этом сам учится у молодых.

Мир будущего станет гибким, персонализированным и технологичным — искусственный интеллект и роботизированные системы войдут в повседневность повсеместно. При этом роль семьи как надежного тыла будет только расти: именно на фоне цифровизации потребность в устойчивых человеческих связях становится острее.

Вместе с тем при стремительном развитии науки и технологий требования к уровню социального контроля должны развиваться соразмерно. Общество не готово жертвовать такими базовыми ценностями, как свобода, справедливость, достоинство и ответственность, ради материального успеха, и это, по существу, здоровая реакция.

Наконец, стоит сказать о мосте между настоящим и будущим: его фундамент — прошлое. Будущее строится из материала прошлого. Из точки «сейчас» мы не видим его целиком, но каждый наш шаг есть выбор, а каждое решение — новый элемент конструкции завтрашнего дня. Искусство, литература, музыка и философия — как перила моста: дают опору и показывают направление. Технологии предоставляют новые строительные материалы. Но важно помнить, что технологии — это только инструменты. Мы сами определяем, к какому результату приведет их применение, и берем на себя ответственность за то, чтобы этим результатом можно было управлять.

Арктика под градусом. Почему проектировщикам пора заглянуть дальше в будущее

Опубликовал editor, . Категория: Экология и климат, Экспертные позиции.

В рамках широкой экспертной дискуссии, организованной ЦСП «Платформа» по итогам стратегической сессии с участием представителей бизнеса, науки и регуляторов (подробнее — в докладе «Невечная мерзлота: климатические вызовы для бизнеса и государства в Арктике»), Александр Чернокульский — заместитель директора Института физики атмосферы им. А. М. Обухова РАН, ученый секретарь научного совета РАН по проблемам климата Земли — объясняет, почему разговоры о том, что человек не влияет на климат, опасны, а нормативная база проектирования в Арктике требует не косметических правок, а полной перезагрузки.

Митигация и адаптация: почему это не «или», а «и»

В дискуссиях об изменении климата часто звучит мысль: мы на него не влияем, так давайте просто адаптироваться. С точки зрения физики атмосферы — это некорректно. Мы влияем, и от того, по какому пути пойдем в XXI веке, зависит, как быстро будет меняться мерзлота и как дорого нам обойдется адаптация.

Митигация — процесс снижения выбросов, смягчения негативных последствий для климата — сегодня действительно уходит на второй план в практической повестке бизнеса. Но ее нельзя полностью сбрасывать со счетов. Разница между сценариями огромна: можно пойти по пути очень быстрого потепления и стремительного таяния многолетнемерзлых грунтов, а можно — по более медленному, дающему время и ресурсы для перестройки инфраструктуры. 

Адаптироваться придется в любом случае, но скорость и масштаб изменений мы все еще способны регулировать. Это не теоретический спор — речь идет о «цене вопроса».

Климатический прогноз: что нас ждет в ближайшие десятилетия

Как климатолог, я стараюсь смотреть вперед, оценивать будущие изменения климата, а не только прошлые. Согласно ансамблю моделей, использованному в последних отчетах Международной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), даже при самом благоприятном сценарии (SSP1-1.9) среднегодовая температура в Арктике к 2050 году вырастет еще как минимум на 1,5-2°C относительно современных значений. 

При сценарии же высоких выбросов (SSP5-8.5) прирост может составить 3-4°C и более. Это означает, что глубина сезонного протаивания на сплошной мерзлоте увеличится на 30-50%, а на островной — местами в разы. Учащение экстремальных осадков и зимних оттепелей приведет к росту числа термокарстовых процессов и гололедных явлений. Поэтому закладывать в инвестиционные проекты нужно не статистику прошлого, а модели будущего — с учетом неопределенности и с запасом прочности.

Островная мерзлота под бо́льшим ударом

Когда мы говорим о рисках для инфраструктуры, важно понимать: мерзлота везде разная. На сплошной мерзлоте — в той же Якутии или Норильском районе — температурный фон растет, но массивы остаются относительно устойчивыми. А вот островная мерзлота — это зона повышенной уязвимости.

Иркутская область, север Ханты-Мансийского округа, юг Ямала, Магаданская область, Забайкалье — именно здесь первые серьезные изменения дадут о себе знать быстрее всего. Фоновая мерзлота там не сплошная, и даже небольшое повышение температуры способно нарушить ее равновесие. 

Для бизнеса это значит, что универсальных решений нет: то, что работает в Норильске, может оказаться недостаточным или избыточным на Ямале. Проблема общая для многих работающих в Арктике компаний  — от «Норникеля» и АЛРОСА до нефтегазовых корпораций. Региональная дифференциация должна стать основой для любых нормативных изменений.

Опасные явления: град, грозы и другие «сюрпризы»

Изменение климата в Арктике выражается не только в плавном росте температуры, но и учащении ряда опасных явлений. В прошлом году в Норильске и соседней Дудинке впервые зарегистрировали крупный град — с диаметром градин более двух сантиметров. Для таких широт это событие уникальное. Идет спор, самый ли это северный крупный град в истории наблюдений, но сам факт показателен.

Такие явления будут нарастать. Чаще формируются грозы, увеличивается количество молний, а вместе с ними и нарастают риски для линейной инфраструктуры, ЛЭП, которые проектировались без учета этих нагрузок. Конечно, град и молнии — это не мерзлота, и острота момента как будто бы другая. Но тем не менее эти факторы тоже нужно мониторить и учитывать в эксплуатационных рисках.

Нормативы из прошлого века: что уже не работает

Проблема не в том, что старые нормы плохи. Проблема в том, что они не соответствуют ни текущему климату, ни, тем более, тем условиям, которые будут через 30-50 лет жизни объекта.

Возьмем районирование по строительным нормам. Многие карты в сводах правил составлены по данным 1960-1980-х годов. Для энергетики это критично: зоны по гололеду, по грозовой активности устарели. ЛЭП, построенная в районе, который раньше считался негололедным, сегодня может оказаться под угрозой обрушения из‑за наледи, потому что у нее нет системы прогрева. Или грозозащита — ее не предусмотрели, а грозы теперь бьют регулярно.

Но самый серьезный пробел — отсутствие в нормативной базе учета будущих изменений климата. Мы строим здание на 50 лет, опираясь на данные последних 30 лет. А что будет с температурой грунтов через 40 лет — в нормах не прописано. Потому что это «не наблюдение», это модели, а у моделей есть допуски и неопределенности. Как с ними работать юридически и технически — пока не определено. И пока никто не хочет брать на себя ответственность, чтобы это определить.

Функция уязвимости и инерция Минстроя

Даже если мы признаем, что климат изменился, у нас нет инструмента, чтобы оценить, какой ущерб понесет объект при той или иной интенсивности опасного события. В рекомендациях Минэкономразвития, например, подходы к оценке функции уязвимости отсутствуют. А без нее адаптационные планы остаются декларацией.

Чтобы такую функцию определить, нужен длительный период сопоставления метеоданных и реальных повреждений. Но данных пока недостаточно, а главное — нет нормативного требования вести такой учет. Получается замкнутый круг: регулятор не может изменить нормы, потому что нет методик, а методики не появляются, потому что нет запроса от регулятора.

Минстрой — ведомство относительно инертное. И это объяснимо: каждая смена документа несет ответственность. Если мы строим по старым нормам, а что-то случилось, мы говорим: «Мы строили по правилам, мы ни при чем». Как только правила меняют, появляется риск, что новые нормы окажутся либо избыточными, либо недостаточными. Поэтому само по себе ничего не сдвинется.

Как сдвинуться с мертвой точки

Межведомственная комиссия РАН и Минстроя уже создана, есть две рабочие группы — по климатологии и по строительству на многолетнемерзлых грунтах. Но без активного участия бизнеса, без его веса, активности и реальных работающих кейсов изменения нормативов будут идти десятилетиями.

Нужно не просто говорить о проблеме, а приходить в эти рабочие группы с четкими предложениями: какие именно карты районирования пересматривать, какие методики внедрять, как учитывать неопределенность будущих прогнозов. Компании, которые уже построили собственные системы мониторинга (например, «Норникель» в Норильске), имеют уникальные массивы данных. Эти данные — необходимое звено в определении уязвимости объектов перед климатическим воздействием. Аналогичные подходы развивают и другие игроки, включая АЛРОСА и «Росатом». Обмен этими данными и совместная выработка нормативных изменений — ключ к формированию новых подходов в нормативной базе.

Мне иногда задают вопросы об управленческих решениях: например, как быть, если соседние регионы — скажем, Брянская и Орловская области — сталкиваются с одними и теми же климатическими рисками, но вынуждены разрабатывать отдельные планы адаптации, потому что административные границы не совпадают с экосистемными. Логичнее было бы объединять усилия по гидрологическим бассейнам или крупным природным зонам. Но здесь проблема лежит не в физике климата, а в плоскости ответственности — кто за что отвечает и как распределяются полномочия. Но очевидно, что схожий риск-профиль формирует и необходимость использования схожих подходов. При формировании и актуализации планов адаптации нужно повышать уровень сотрудничества между различными региональными властями, представителями муниципалитетов, научными центрами, предпринимательским сообществом.

Фото предоставил: Даниил Овчинников

Будущее как маяк: почему нам нужна визуализация ценностей

Опубликовал editor, . Категория: Культура и искусство, Общественные процессы, Экспертные позиции.

Как возникает образ будущего — у отдельного человека, у социальной группы и у государства? Что важнее: научное знание или эмоциональный контекст? И почему в этой гонке победит не тот, кто точнее все рассчитает, а тот, кто сможет визуализировать свои ценности так, чтобы они стали «своими» для миллионов? Об этом в рассуждает Елена Брызгалина, заведующая кафедрой философии образования философского факультета МГУ имени М.В.Ломоносова.

Как рождается образ будущего

Когда мы говорим об образе будущего, важно понимать: это всегда чувственное восприятие. Оно может принадлежать разным субъектам, и они по-разному видят направления развития и желаемые цели. Образ будущего — многоуровневый.

На стратегическом уровне — институциональном — будущее проектируют государство, корпорации, исследовательские центры. Они могут позволить себе отрыв от настоящего, допускают проектирование как целенаправленное создание желаемой картины. Здесь возможен полет мысли, здесь меньше жестких механизмов обусловливания.

Но для социальных групп и отдельного человека будущее — это всегда экстраполяция. Мы, в силу своей пространственно-временной конечности, просто продлеваем себя в завтрашний день на тот промежуток, который нам доступен. Это более прямой путь, основанный на нашем нынешнем состоянии, на степени удовлетворенности настоящим, на наших страхах и надеждах.

Человек не мыслит будущее в вакууме. Ему нужен материал, и этот материал он черпает из множества источников. Это могут быть научные (и/или лженаучные) знания, эмоциональные реакции, образы, опыт действий. Но ключевую роль играет контекст. Активные контексты — будь то музейная выставка, театр или системное образование — создают условия для диалога человека со знаниями, для формирования эмоций и, в конечном счете, для действия. Если контекста нет, образ будущего не выстраивается.

При этом для человека важна не столько полнота, достижимость или обоснованность образа будущего, сколько его личностная значимость. А за значимость отвечают ценности, то есть личностная значимость целей и возможных способов движения к ним. Можно знать, что такое добро и зло, но если твой собственный опыт доброго поступка обернулся злом, эмоциональной ценностной привязки к будущему не возникнет.

Почему креативные индустрии важнее высокого искусства

Здесь мы подходим к роли посредника. Часто спрашивают: может ли искусство стать мостом между умными концептуальными разработками и простым человеком? Я бы сказала иначе: этот мост строят не столько классические формы искусства, сколько креативные индустрии.

Элитарное искусство может влиять на лиц, принимающих решения, закладывая смыслы в документы. Но то, с чем человек реально сталкивается в жизни — это музейная деятельность, театр, анимация, медиа, архитектура, промышленный дизайн, даже гастрономия. Все эти индустрии воплощают в своих продуктах ценности в чувственно-наглядной форме.

В этом и заключается главная функция креативных индустрий: визуализация ценностей. Все наши ценности — это абстрактные понятия. Они как маяки: светят, но границы светового луча разглядеть сложно. Продукты креативных индустрий дают человеку контекст, предмет, пространство, способ действия. Они моделируют то, как можно обращаться с ценностями, выступающими мотивационными основаниями движения к будущему, как разрешать ценностные конфликты.

Поскольку источников формирования образа настоящего и будущего мира множество, смысловые противоречия и ценностные конфликты неустранимы. Ценностные конфликты есть и между цивилизациями, и между социальными группами, и между людьми. Но креативные индустрии способны показать, как можно действовать в условиях этого конфликта. Как минимизировать риски, если избежать их полностью невозможно. Проигрывание ситуаций, эмоциональный перенос их на себя — вот что помогает человеку понять: мое — не мое, должное — недолжное, желательное — нежелательное.

Кстати, о кинематографе. Сейчас, на мой взгляд, нам очень не хватает демонстрации тонкой связи между локальным и общим. Возьмите, например, сериал «Задача трех тел». Я смотрела обе версии, и китайская, безусловно, выигрывает. Там через эстетику и научные аллегории показано, как действия одного человека через годы влияют на судьбы всех. Мне кажется, в нашем кинематографе сейчас слишком много сосредоточенности на локальных задачах сегодняшнего дня, на фиксации имеющегося ландшафта, без отсылки к тому, что может быть иначе. Ценности не надо искать в области моды или политической конъюнктуры. Они лежат в сфере необходимого: сохранить факт жизни и наращивать его качество. Но дать современные интерпретации путей к этим целям жизни — вот актуальная задача.

Внутренний конфликт: что упускает современное искусство

Здесь я бы хотела подчеркнуть важный момент. В современном искусстве слишком много внимания уделяется разности групп. Противостояние бизнеса и государства, общества и власти — это самая примитивная трактовка ценностного конфликта. Но человек внутри оказывается статичным, не ищущим, не проходящим через внутреннюю борьбу. Вся конфликтология вынесена вовне.

А нужно ровно наоборот. Самое сложное, с чем надо работать — это внутренний ценностный конфликт человека. Человек может иметь разные основания для действия, Но не может сделать шаг, опираясь сразу на несколько оснований. Например, отказаться от вакцинации,  чтобы избежать поствакцинальных осложнений или внести вклад в коллективный иммунитет через вакцинацию, включить критическое мышление или действовать, исходя из доверия науке. Эти конфликты неизбывны, их надо уметь разрешать. И именно их разрешение, показанное средствами искусства, дает человеку пример и опору. Иначе мы транслируем идею тотального недоверия, что все против всех и ничего общего нет. Но поодиночке нам не выжить.

Война интерпретаций: кто победит в конкуренции картин будущего

Если мы признаем, что стратегические картины будущего существуют и конкурируют, то мыдолжны понимать: эта конкуренция идет не на уровне деталей,например,  как будут выглядеть люди и чем они будут питаться. Конкуренция идет на уровне иерархии ценностей и их интерпретаций.

Против свободы никто не возражает. Весь вопрос в том, как ее интерпретировать. То же самое со справедливостью. Россияне очень ориентированы на справедливый образ будущего, но по Аристотелю справедливость уравнивающая  и справедливость распределительная — это разные справедливости.

Сегодня Россия и Китай, на мой взгляд, уже вступили на путь оформления своих ценностных картин. В Китае это Доктрина стержневых социалистических ценностей, у нас — указ президента № 809. Это попытки структурировать представление о ценностях, зажечь те самые маяки. А вот как к ним идти — это уже сфера свободы человека, предмет выбора социальной группы. Западный мир слишком «растекся» в понимании индивидуальности как блага. Последние события показывают, что им тоже придется искать новый баланс между индивидуальным и коллективным благом. 

Транслировать, безусловно, нужно те ценности, которые не ставят под сомнение существование человечества. Трансгуманистические идеи, передача субъектности искусственному интеллекту, отказ от антропоцентризма — это путь к самоубийству человечества. Но здесь есть сложность: единой картины для всего человечества не существует. Культурные и цивилизационные различия неустранимы. Их может стереть только общий враг — инопланетяне или глобальная катастрофа.

Поэтому преимущество получит та общность, которая предъявит ценности, наиболее приемлемые для всех именно с точки зрения перспектив существования. Хотя, как ни странно, сама ценность «перспективы существования» универсальна далеко не для всех.

Технологические и гуманитарные зерна будущего

В современной литературе даже появился новый термин — «навык работы с будущим». Он включает гибкость, умение подстраиваться, сочетание стратегического и тактического мышления, критическое мышление и коммуникацию. Это те компетенции, которые позволяют человеку не терять себя в условиях хрупкости и  неопределенности.

Технологии не работают без гуманитарного наполнения. В нашей культурной традиции есть важная особенность: отсутствие абсолютизации индивидуального, идея соборности. Мы не мыслим себя абсолютно автономными. Возьмите генетическую информацию: по закону она персональная, но на самом деле она семейная, общая. Если у тебя есть генетические данные, ты ответственен перед родственниками, вы должны принимать коллективное решение относительно рисков, например. Это прямое проявление соборности в биомедицине.

Образ будущего как самоидентификация

В конечном счете, будущее — это всегда способ самоидентификации. Думая о будущем, мы говорим о себе как о субъекте. Мы ставим цели и считаем, что можем действовать, чтобы их достичь. Вопрос в том, насколько устойчиво мы идентифицируем себя с той или иной группой.

По мере социализации  уровни самоидентификации меняются: я член семьи, я принадлежу к этносу, я гражданин страны. И в той мере, в какой эта идентификация высока, человек формирует образ будущего с поправкой на позицию надиндивидуальной общности. Если этот образ предложен человеку, но не связан с его идентичностью, он не будет восприниматься как руководство к действию. Это чужое, это навязано, это против автономии. Человек будет сопротивляться.

Поэтому, формируя образ будущего, мы всегда уточняем: кто мы? Куда мы идем? И в соответствии с этим описанием начинаем действовать. Будущее не предопределено. Но оно всегда подсвечено ценностями, которые мы выбрали.

Артем Оганов: «Людей цепляет только талантливое»

Опубликовал editor, . Категория: Общественные процессы, Технологии, Экспертные позиции.

Что важнее: полностью обезопасить детей или дать им возможность прикоснуться к настоящей науке с яркими экспериментами и разумным риском? Российский химик и материаловед, профессор РАН, заслуженный профессор Сколтеха Артем Оганов — о том, почему школа боится живого эксперимента, как распознать талант и где сегодня в России делается большая наука.

Школа, которая учит позавчера

Модель преподавания, когда лектор вещает в одну калитку, безнадежно устарела. Даже мощная система, заложенная Августом в основу Римской империи, через 200 лет стала непригодной — наступил кризис III века. А сейчас темпы жизни и темпы перемен несоизмеримо выше, и все устаревает гораздо быстрее.

Мы ругаем молодежь за клиповое мышление, но если таково нынешнее поколение — нам нужно научиться с ним работать. Мы боимся прихода ИИ, поскольку он делает домашние задания бессмысленными, но вместо страхов и запретов нужно ИИ приручить, сделать его помощником учителя и ученика, особенно в глубинке, где не хватает педагогов.

Мы боимся эксперимента — а вдруг ученик выпьет азотную кислоту или сядет голой попой на огонь? Но точно так же можно запретить окна — ведь из них можно выпасть. И дороги — ведь на них, хотите вы того или нет, иногда гибнут люди. Страхами и запретами живет общество инфантилов. А без живого эксперимента наукой не заразить.

Также нужно помнить, что школа преподносит позавчерашний день науки, а вузовское образование — вчерашний. Современная наука делается в исследовательских институтах и высокотехнологичных компаниях — и надо дать школьникам (самым мотивированным) доступ к ней.

Где искать научные прорывы

Российская наука была, есть и будет великой. Посмотрите, например, на лауреатов премии «Вызов»: там ученые, добившиеся реальных прорывов. Эта премия — индикатор живой, актуальной науки.

Мы живем в эпоху междисциплинарности. Разделение науки на дисциплины — физику, химию, биологию — достаточно условное, и все чаще работает как прокрустово ложе. Новые знания рождаются на стыках дисциплин, и образование должно стать таким же — гибким, диалоговым, соединенным с реальностью. Только так мы воспитаем творцов.

Запрос на справедливость и новых героев

В 1990-х героями были бизнесмены — таков был запрос времени на создание частной экономики. Сейчас этот этап позади, и общество ищет других кумиров — творцов, создающих науку, технологии, культуру. И одновременно растет запрос на справедливость.

Справедливость — когда побеждает правый, даже слабый. Несправедливость — когда торжествует право кошелька, происхождения, связей или грубой силы. Отказ в правах слабым рубит сук, на котором сидят сильные. В науке это особенно остро, потому что есть объективная истина — в споре двух исследователей рано или поздно станет понятно, кто прав.

Мне не нравится идея, что все мальчики должны мечтать стать космонавтами, как в СССР. Люди должны мечтать о разном. Нам не нужно 150 миллионов космонавтов, но нам нужно 150 миллионов людей, занимающихся любимым делом. Нужны химики, физики, биологи, инженеры, учителя — и уважения к ним должно быть не меньше, чем к космонавтам. Каждый человек гениален в чем-то своем. Задача общества — распознать эту гениальность и помочь найти себя.

Социальные эксперименты и культурный «блевотный продукт»

Людей цепляет только талантливое. Не надо считать их серой массой. На эстраде десятилетиями одни и те же надоевшие лица, «Голубой огонек» стал уже синонимом чего-то бездарного, и складывается впечатление, что с эстрадой что-то не так. Это впечатление рассеивается, если послушать «Яндекс.Радио» — вы очень быстро понимаете, что есть огромный пласт прекрасной, талантливой российской музыки. Почему на телевидении и отчасти на радио не она, а всякий мусор?

Возможно, те, кто контролирует эфир, выбирают по принципу «с кем в баню ходим». Возможно, здесь есть и элемент подстраховки — давать предпочтение «проверенным» людям, держать все на контроле и не рисковать. В результате вместо настоящих талантов людям скармливают, простите, блевотный продукт. Но если поддерживать настоящую, талантливую культуру — диалог с обществом состоится. То же самое и в науке: продвигая только «своих», мы потеряем науку. 

Можно ли корректно измерить внутреннюю лояльность? Почему буксует корпоративная социология? 

Опубликовал editor, . Категория: Социология as is.

Один из любопытных феноменов современной социологии – внутрикорпоративные опросы сотрудников, которые стремятся зафиксировать отношение к работодателю, вовлеченность в судьбу компании, верность ее ценностям, удовлетворенность трудом, зарплатой, понимание высших целей руководства, уровень кооперации и конфликтности и все вокруг этого. Если коротко, внутренняя лояльность к бренду.

Много видели мы в жизни таких опросов, да и сами проводили. Почти все отличаются крайне высокими, иногда зашкаливающим показателями лояльности. Нет, это не рейтинг президента России – это гораздо выше. Почти идеал гармонии. Конечно, бывают исключения. Например, купит федеральная компания новый актив в регионе. Среди новых сотрудников  с симпатией к главному бренду вначале не в порядке. Но затем показатели начнут уверенно подтягиваться.

Вторая отличительная черта таких опросов – стремление к гомогенности разных групп, независимо от управленческой позиции и географии работы. Редко бывает так, чтобы белые воротнички отличались высокой лояльностью, а синие негативом, или наоборот. Всем свойственна корпоративная солидарность.

И это же прекрасно. Это ведь говорит о том, что «наш коллектив – одна дружная семья. Нас объединяют общие цели и ценности. Внутренние лифты держат доступными карьерные перспективы. А если наша компания попала в сложные рыночные времена, то мы готовы разделить с ней временные тяготы. С пониманием отнесемся к непопулярным мерам. Ведь осознанная личность способна думать на несколько шагов вперед».

Вызвать скепсис в отношении такой картины мира не сложно. Мы ведь понимаем, что так не бывает, что в любой плотной среде накапливается объем раздражителей, недовольства, конфликтов, скрытой критики. Мы понимаем, что людей, довольных руководством, всегда мало, при этом к нижним уровням управления лояльность, как правило, выше, чем к верхним. Мы понимаем, что старые каналы внутренней коммуникации, начиная с системы корпоративных медиа, перестают сегодня работать (хотя часто не работали и до этого), изменились принципы информационного потребления.

Более того. Слишком высокая лояльность персонала – это негативный признак заторможенности структуры. Компания здесь как бы слежалась, ушла в стадию статичного гомеостаза. Развитие – это всегда разрыв. Кто-то успевает, кто-то нет. Меняются правила, меняется распределение благ, кого-то выносит наверх, кто-то вязнет. Не бывает динамичных компаний с высоким уровнем лояльности. Другое дело, что на линейном производственном уровне изменения могут идти медленнее, и там другая динамика.

Не обязательно в процессе опроса работник пытается обмануть начальство, хотя, конечно, страх контроля остается: все уверения социологов, что опрос анонимен, принимаются с осторожностью. Работник, как правило, принимает на себя роль лояльного сотрудника, откликаясь на ситуацию. Это ведь не курилка, не гараж, не разговор по душам с коллегой за проходной. Здесь – ощущение публичного действия (заполнение анкеты всегда воспринимается как публичное действие), давление места, среды, самой логики анкеты, структуры вопросов, далеко не всегда ясных. От сотрудника ждут – он отвечает ожиданиям.

Можно ли с этой ситуацией работать. Соблазнительно сказать: «Конечно можно, и мы знаем как». Но мы так уверенно не скажем. Скорее, это задача для будущего методологического поиска. Что у нас есть в багаже? Несколько гипотез. Несколько практик, которые, похоже, дали некоторый результат – в большей степени, на качественном, чем количественном этапе исследования. Несколько идей. Ими можно будет поделиться здесь в будущем, но и ваши идеи, разумеется, интересны.

А. Ф.

Сергей Георгиевский: Мегаполисы как вектор будущего. Почему сценарий «глобального города» по-прежнему доминирует

Опубликовал editor, . Категория: Развитие территорий, Экспертные позиции.

Сегодня большие города укрупняются, формируются агломерации, которые более привлекательны для инвестиций, чем малые города. 

Крупные города в целом эффективнее: в них внедряются устойчивые решения в области транспорта, коммуникаций, жизнеобеспечения и городской инфраструктуры. Многие эксперты сходятся во мнении, что жизнь в мегаполисе привлекательнее — люди выбирают технологичность, свободу и динамичность.

По прогнозам Всемирного банка, каждый седьмой человек будет жить в мегаполисе к 2050 году.

Сергей Георгиевский, соучредитель Агентства стратегического развития «ЦЕНТР» Экспертный комментарий ЦСП «Платформа» к дискуссии о будущем мегаполисов и малых городов в системе пространственного развития.

Города-гиганты как историческая траектория

Существует гипотеза, что в течение ста лет появятся подобия городов-государств — гигантские, постоянно растущие организмы. Интересное, хотя и ненаучное наблюдение: если обратиться к утопиям XX и XXI веков, почти все они рассматривают только один сценарий — «глобального города». Селам, малым городам и историческим поселениям в этих моделях отводится роль своеобразных заповедников — мест для отдыха и сохранения культурной памяти.

В России сегодня 16 городов-миллионников, и в ближайшие годы, по прогнозам, их станет ещё на три больше. При этом многие малые города по-прежнему испытывают трудности: им сложнее бороться с оттоком населения, конкурировать за инвестиции и рабочие места, искать средства на социальную сферу.

Иллюзия удалённого спасения

В пандемию возникла надежда на то, что небольшие города возродятся за счёт роста удалённой работы. Но когда эпидемиологическая ситуация нормализовалась, произошёл откат: тех, кто хочет работать в офисе, стало больше, чем удалёнщиков. Компании, которые сократили количество физических рабочих мест, оказались в сложной ситуации, а рынок офисной недвижимости больших городов вновь ожил.

Исследователи бьют тревогу: порядка 130 городов страны могут постепенно исчезнуть.

В первую очередь — это города, связанные с угольной промышленностью, добывающей и обрабатывающей отраслями.

Управляемое сжатие как рациональный сценарий

Такие города нуждаются в поиске альтернативных сценариев в целях самосохранения. Им требуется опереться на что-то уникальное — в области образования, культуры, истории. В противном случае самый рациональный путь — управляемое сжатие и последующее исчезновение. 

Это нормально, потому что меняются средства производства, технологический прогресс не стоит на месте.

Одни города, объединяясь, формируют гиперобразования, а другие становятся не нужны.

Среди примеров успешного развития малых городов можно выделить наукограды или атомные города, переживающие новую фазу развития, поскольку мирный атом сейчас очень востребован. Особую роль играют те города, о которых каждый из нас читал в учебниках с детства — образующие фундамент для историко-культурного развития, стоявшие у истоков российской государственности.Такие города будут иметь государственную поддержку независимо от того, смогут ли они найти ресурсы для создания привлекательных условий. В них всегда будет какая-то жизнь — даже в кризис, даже если у них ещё нет собственной стратегии устойчивого развития. В таком случае эту стратегию вырабатывает и предлагает федеральный центр, который начинает поддерживать эти города, формируя сценарии будущего.

Собственно, это и происходит последние 10 лет: мы видим целый ряд государственных программ, направленных на помощь малым муниципальным образованиям. Острее всего проблема исчезновения небольших городов стоит на севере страны — там нужно реализовывать отдельную стратегию. Конечно, с помощью средств государственной политики можно добиться изменений, но насколько они будут долгосрочными, если требуют постоянного искусственного стимулирования?

Центробежная сила мегаполисов, безусловно, дает им устойчивость. Тогда как малым городам требуется предпринимать гораздо больше интеллектуальных и творческих усилий для экономической и социальной состоятельности.

Дмитрий Лисицин: Симбиоз вместо исхода. Почему «конец мегаполисов» — это опасная иллюзия

Опубликовал editor, . Категория: Развитие территорий, Экспертные позиции.

Заявление Михаила Ковальчука о грядущем закате сверхкрупных городов и переходе к распределённому расселению звучит эффектно, но упрощает сложные пространственные процессы. Трудно «вылечить» систему, предлагая ампутацию её ключевых узлов.

Дмитрий Лисицин, культуролог, социальный антрополог, эксперт в области социокультурного проектирования. Экспертный комментарий ЦСП «Платформа» к дискуссии о роли малых городов и мегаполисов в формировании устойчивой пространственной модели развития.

Единый пространственный организм

Малые города и мегаполисы — это не конкуренты, а части единого коллективного пространственного организма. Система расселения — это целостная сеть, где малые города обеспечивают устойчивость каркаса и сохранение культурного кода, а мегаполисы — критическую концентрацию капитала, инноваций и сервисов.

Без малых городов большие теряют опору и ресурсную базу. Без больших — малые города лишаются рынков сбыта, доступа к высоким технологиям и центров компетенций. Идея о том, что можно «распустить» мегаполисы и механически перераспределить население по провинции, — опасная утопия. Массовая дезурбанизация в истории всегда была симптомом кризиса, а не прогресса. Опыт Детройта демонстрирует: уход жизни из крупного центра приводит к инфраструктурному коллапсу, который невозможно компенсировать на периферии.

Сегодня запрос на переезд из мегаполисов существует, но реально готовых сменить город 5–7 %. Это качественная, интеллектуальная группа, но не «великое переселение народов». Главная задача — не организовывать искусственную эвакуацию, а управлять этим малым, но ценным потоком. Малые города — самостоятельные точки роста со своим темпом, а не «спасательные шлюпки».

Город как гибкий материал

Выступление Ковальчука вывело дискуссию о малых территориях на новый уровень. Оно разрушает ложный антагонизм «развивать малые города или строить новые». Нужен комбинированный подход: закладывать новые технологические хабы и модернизировать существующие малые города. Старые — хранители культурного кода и социальной инерции, новые — полигоны для отработки архитектурных и управленческих инноваций.

Главное преимущество малого города — его социальная пластичность. «Малость» — это ресурс для решения специфических задач. Малые города легче диверсифицировать: бизнес-города, развлекательные центры, города-музеи, священные города, интеллектуальные хабы, города-посредники или с экзотическим имиджем. Такая «узкая» специализация невозможна для универсального мегаполиса.

Джентрификация в малом городе — не всегда опасность. «Земляничные поляны» для элит, как в Плесе, Тарусе или Завидово, сохраняют капитал, новые стандарты сервиса и интеллектуальный ресурс, формируют стандарты жизни, которые подтягивают местный бизнес и городскую среду. Это здоровый способ оживления территорий через качественные локальные центры притяжения.

Вызов будущего — баланс укладов

Сегодня важно сохранить баланс между укладами. Будущее — гибкая полицентричность, где человек может свободно перемещаться между мегаполисом и малым городом, не теряя качество медицины, образования и связи.

Развитие территорий должно быть органичным: малые города не превращаются в копию мегаполисов, но предоставляют людям комфортные условия и возможность жить там, где удобно. Цель — устойчивая система расселения, где важен каждый элемент: от глобального центра до тихого города на реке. Именно этот симбиоз сохраняет страну жизнеспособной.

Поколение тихого оптимизма: почему сегодняшние подростки не хотят лететь на Марс

Опубликовал editor, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Главный редактор научно-популярного журнала для подростков «ДУМАЙ» (12+) Андрей Виньков — о том, как цифровая среда меняет отношение молодежи к будущему, почему на смену технократическому прорыву приходит интерес к живому и зачем нам этика как главный ориентир.

Поколение, которое хочет понять и обустроить мир

Несмотря на кажущийся интеллектуальный спад ситуация с молодежью сегодня выглядит оптимистично. По крайней мере, если говорить о читающей аудитории, с которой мы работаем. Это поколение отличается заметной культурой восприятия информации: они более осознанные, более гуманные и заметно меньше ориентированы на материальные цели. Их интерес смещен в сторону познания, особенно в области естественных наук.

Нынешним подросткам не свойственен технократический интерес, который был характерен для советской эпохи. Мне кажется, им нравится больше познавать, чем достигать. Если раньше символом интереса к будущему был полет на Марс или к звездам, то сегодня подростку скорее интересней изучать микроорганизмы или разбираться в устройстве живой природы мезозойской эры. Космос существует для них скорее как теория, как интеллектуальный горизонт, а не как объект завоевания. Это более спокойный, «приземленный» взгляд на будущее, без куража покорения.

Молодежь ищет устойчивости и внутреннего равновесия, спокойствия, но не бытового и мещанского. Скорее — это желание обустроить собственный мир, найти в нем свою этику, свое место и нишу, чтобы нетоксично заниматься тем, что действительно интересно. Они оптимистичны, но при этом не ощущают себя теми, кто отвечает за большие процессы, может менять их или возглавить. Более высокая степень рефлексии и доминирующая повестка не дают шансов бороться за контроль над процессами.

Одновременно ощущается дефицит ориентиров. Цифровая среда формирует короткое внимание, вытесняя сложные форматы познания и лонгриды, в том числе в построении образа будущего. Как это исправить для широких народных масс, сложно сказать. Наверное, на уровне государства надо пропагандировать чтение бумажных книг и журналов? И эти нарративы важны для сохранения интеллекта нации и человечества. Но невозможно всех заставить советские книжки читать. Но мотивирующие офлайн-проекты могли бы сработать. Например, дискуссионные клубы могли бы стать пространством, где появляется и глубина познания, и эрудиция, и личная амбиция, и опыт аргументированного разговора.

Этика прежде всего

Сегодняшний образ будущего в культуре во многом лишен человеческого измерения. В кинематографе будущее часто представлено в виде космической фантастики, но в нем почти нет чувств и переживаний, личной истории. Вся научно-техническая сфера в кино и искусстве практически перестала быть человечной. Примеров удачных историй мало, но они есть (взять хотя бы научно-фантастический фильм «Интерстеллар»)

Однако те, кто занимаются наукой и техникой, — они такие же люди, тоже любят, тоже страдают, переживают конфликты. Да и романтику отрасли, романтику научного поиска тоже никто не отменял. Этот запрос на психологию, на человеческое содержание в будущем у молодежи очевиден.

В отношении образа будущего налицо еще один риск: часть подростков все сложнее удерживается в реальности, уходя в виртуальное пространство легких цифровых стимулов. Эти ребята могут оказаться «лишними людьми» нового времени, если для них не будет найдено место в реальном мире. Для части таких «лишних людей» возможно одной из точек включения в жизнь могло бы стать гибридное пространство науки и технологий, где цифровая среда соединяется с реальным действием в офлайне. Однако тем, кто задержится в дешевом дофамине, будет нелегко. И это социальная проблема уже ближайших лет.

Если говорить о человеке будущего, то ключевым словом становится этика. Именно она выходит на первый план. Материальный успех при этом перестает быть главной целью и теряет статус универсального ориентира. Все заметнее формируется представление о нематериальном успехе, вокруг которого, вероятно, и будет складываться новая система ценностей будущих элит.

Елена Каденкова: «Соцсети — это молоток. Проблема не в молотке, а в том, что мы не учим детей им пользоваться»

Опубликовал editor, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Доступ в социальные сети для детей и подростков уже запрещен в Австралии, аналогичные меры планируют ввести Италия, Франция и Великобритания. В России также прорабатываются подобные ограничения и, очевидно, рано или поздно они вступит в силу.

Елена Каденкова — руководитель лаборатории развития образования «ЕВМ», автор книг для педагогов и подростков. В интервью ЦСП «Платформа» эксперт объясняет, почему запрет соцсетей не решит всех проблем, кто должен учить детей цифровой гигиене и где брать альтернативу экрану.

Для меня соцсети — это инструмент, как молоток. Им можно забивать гвозди, можно бить по пальцам. Вопрос не в том, есть ли у ребенка молоток, а научили ли мы его пользоваться.

Угроза не только в контенте, а в отсутствии практики работы с ним. Мы не объясняем, как отфильтровывать, как сомневаться, когда остановиться.

Если ребенок зависает в телефоне — это симптом. Значит, в реальности мы не смогли вовлечь его в значимую деятельность. Подростки часто копируют взрослых, у которых нет привычки к продуктивному досугу. Мы не можем предложить альтернативу, которой нет у нас самих.

Запреты сработают лишь частично. Но это история не про защиту, а про лень

Запрет можно обойти, но частично он сработает. Даже если нужно приложить минимум усилий, найдутся те, кому просто лень.

Есть момент тоньше. Когда говорят о защите детей от соцсетей, имеют в виду ребят из сложных контекстов. Тех, у кого нет родителей, авторитетов, кто потребляет контент бездумно. А когда доходит до обсуждения, в нем участвуют родители из крупных городов, давно договорившиеся со своими детьми. Они не понимают: зачем отменять, мы же нормально живем?

Получается рассогласование. Мы собираем обратную связь у одних, а защищать собираемся других. Страна огромная, контексты разные — всех под одну гребенку…

Института, который учит работе с сетями, нет. Его могут заменить наставники

Я не встречала системных программ по обучению детей взаимодействию с соцсетями. Есть отдельные классные руководители, но это не система.

У ребят из сложных контекстов часто низкая мотивация. Им даже соцсети не особо нужны. Им проще лежать и ничего не делать, потому что они не видят позитивных примеров вокруг. Сколько бы мы ни придумывали вовлекающих инструментов, у этих детей нет точки входа. Нет кнопки «зайти». Чтобы она появилась, нужен взрослый в реальности.

Мы можем проводить отличные мероприятия. Но если нет крючка, ребенок придет только по разнарядке: «завтра с четырех до шести — явка обязательна». Придет, но не будет вовлечен.

Нужен институт наставников — не только из педагогов. У педагогов другая задача: научить предмету. Их путь — школа, педвуз, и обратно в школу. Они готовят детей к жизни, но самой жизни за пределами школы не видели.

Ключевая задача — дать детям возможность пробовать разное. Пусть схватятся за восемь кружков и ни в одном не задержатся. Это не провал. Появится насмотренность, собственное мнение. Хотя бы «я знаю, чего не хочу». А это уже точка опоры.

Будущее нельзя навязать, но его можно придумывать вместе

Мы не имеем права транслировать детям жесткий образ будущего. Все, что мы можем предложить, — наши представления из сегодняшнего несовершенного мира.

Что мы обязаны делать — давать пробовать и ошибаться. Сегодня мы за них всё решили, подстелили соломку. Но если ребенок ни разу не испек кривой торт, который никто не купил, — он не поймет, как испечь тот, который купят.

Мы должны перестать рассказывать детям, каким будет будущее. Наша задача — создать условия, в которых они сами начнут его придумывать. Если накачивать эту интеллектуальную мышцу, рано или поздно они построят мир, в котором захотят жить.