Представьте себе биржевой терминал, в котором бегущей строкой мелькают не акции, а города: стоимость квадратного метра офисов, скорость согласования градпланов, доля цифровых данных в управлении территорией. Один сбой в электронном «генплане» – и котировки города падают: инвесторы разворачивают проекты, молодые специалисты пакуют чемоданы, а местный бюджет срочно ищет деньги на компенсацию оттока. Это не фантастика – это экономическая реальность, просто пока она прячется в тиши кабинетов.
Есть и другая, более опасная провокация. Если завтра федеральные корпорации проведут собственный стресс‑тест городов по критериям ESG, то целая россыпь индустриальных центров окажутся в жестком минусе: износ сетей, дефицит зеленого каркаса, нестыковка мастер‑планов и генеральных планов, бумажные архивы, которые ломаются под весом собственных печатей. Такой город не сможет внезапно «спасти» даже крупная целевая субсидия: деньги упрямо теряются в цепочке согласований. В итоге приходится спасать не будущее, а настоящее, и делать это ручным режимом. Об этом в интервью ЦСП «Платформа» рассказал Илья Бальцер.
От «электронной бумаги» к городскому API: почему формат важнее содержимого
Двадцать лет назад ключевой задачей проектировщиков было переписать в цифровой вид советское наследство и составить реестр дыр в инфраструктуре. В 2020‑х выяснилось, что «скан‑планировка» не может заменить живую модель данных. Бумажный документ, пусть даже оцифрованный, не сообщает департаментам о том, что сосед внес изменения. Поэтому каждый инвестор вынужден проходить квест из десятков печатей.
Город будущего –‑ это база данных, а не PDF‑папка. Любое изменение в такой базе:
автоматически обновляет правовое поле для земли, сетей, ограничений ВОД;
запускает цепочки финансирования без дополнительного ручного труда;
создает рыночный индикатор доверия к муниципалитету.
Да, это звучит как ИТ‑жаргон, но на самом деле вопрос о том, сколько кликов отделяет проектировщика от согласования, напрямую вписывается в капитализацию города. Пока же три документа – генеральный план, правила землепользования и застройки и проект планировки – живут раздельно, любая поправка превращается в марафон длиной до девяти месяцев. Инвестор это время уже не считает выдержкой – он считает его упущенной выгодой.
Институциональный каскад, в котором теряется капитал
Семь детских садов вместо шести
Омский девелопер предложил построить семь детских садов — чтобы повысить обеспеченность района социальной инфраструктурой и одновременно увеличить привлекательность жилья. Но в действующем генплане закреплены шесть объектов. Строительный блок оказался между инициативой бизнеса и жесткой нормой.
Чтобы добавить седьмой детсад, требуется корректировка генерального плана, правил землепользования и застройки и проекта планировки.
Процедура требует прохождения государственного согласования. Даже при благоприятных условиях согласования займут до девяти месяцев. За это время замораживаются инвестиции, простаивают подрядчики, а жители слышат привычное «ждите».
Новые проекты
В город заходя новые застройщики с новыми идеями. Часто они противоречат утвержденной документации. Не потому что делают хуже, а потому что предлагают иное решение. Все они замораживаются до переделки документации. Но и без проверки на качество этих решений тоже нельзя. Общественный интерес города, важнее, чем частный интерес конкретной фирмы. Каждое новое строительство должно, хоть немного, улучшать городскую среду.
Цена недоверия
У любого города есть негласный коэффициент доверия. В Омске он пока низок: предприниматели, готовые благоустроить квартал за собственный счет, натыкаются на полугодовые переписки. Результат понятен: энтузиазм уходит, проект сворачивается, в публичной дискуссии звучит знакомое «у нас все равно ничего не получится». Цепочка недоверия воспроизводит сама себя.
Омск как лаборатория жесткой реальности
Инфраструктура на кредитной игле
Доля социальных расходов в бюджете превышает половину. Это значит, что на сети, мосты, скоростной трамвай остается минимум. Изношенные теплосети латают десятилетиями; канализацию «не видно», а значит, она может подождать. Но каждый разрыв трубы – это скрытый налог на бизнес, который теряет смены и клиентов.
Зеленый парадокс
Омск родился как «город‑сад», но лишился питомников. Теперь саженцы везут из других регионов, повышая стоимость озеленения до неподъемного уровня. Муниципалитету легче срубить аварийный тополь, чем заложить молодое дерево: нет ни бюджетной строки, ни логистики. Между тем опросы неизменно показывают: жители хотят больше зелени и благоустроенных набережных. Степной ветер несет пыль, деревьев не хватает для фильтрации воздуха – и статистика респираторных заболеваний растет.
Логистика как ключ к доходам
Метро заморожено, мостов мало. Без скоростного трамвая любой новый жилой массив рискует превратиться в запертую «спальню». Транспортные ограничения напрямую бьют по инвестициям: магазин не открывается, пока не понятно, как покупатели доберутся.
Драйверы, которые не лежат на поверхности
Распределенный кампус вместо «университетской резервации»
Большинство российских проектов кампусов рассматривают университет как обособленный «умный городок». Но в Омске пять крупных вузов уже тянутся вдоль улицы Красный Путь и Мира – естественный коридор для интеграции. Добавляем пустующий исторический кадетский корпус на Иртыше, подключаем сильную физико‑математическую школу и авиационный техникум – и получаем плацдарм для центра беспилотных технологий, прототипирования или нейросетевых инженерий. Кампус, вшитый в город, повышает платежеспособный спрос, оживляет малый бизнес и снижает трафик в центр.
Газовые ТЭЦ как социальный маркер доверия
За перевод омских ТЭЦ на газ придется заплатить десятки миллиардов. Но выгода трояка. Во‑первых, сокращается выброс угольной пыли и, как следствие, онкологические риски. Во‑вторых, экономится до пятой части эксплуатационных затрат. В‑третьих, власть подает сильный сигнал: «мы меняем тяжелую инфраструктуру, а не клеим баннеры». Одна такая реализация способна вернуть горожанам чувство, что большие обещания все‑таки исполняются.
Три шага, которые можно запустить без лишнего пафоса
Первый шаг – нормативная песочница. В одном пилотном районе объединяются генеральный план, правила землепользования и проект планировки в облачной базе. Правка документа вносится один раз и автоматически обновляет все связанные поля. Цель – сократить согласование площадки до шестидесяти календарных дней.
Второй шаг – публичный реестр частных вложений. Город официально фиксирует, какие улицы, скверы и детские сады бизнес строит и модернизирует за свои деньги. Прозрачность дисциплинирует чиновников, мотивирует компании соревноваться в качестве и повышает доверие горожан.
Третий шаг – фонд зеленого каркаса. Небольшая доля земельного налога поступает на отдельный счет, предназначенный исключительно для питомника и ухода за новыми насаждениями. Это гарантированная, а не сезонная статья, которая не зависит от политической конъюнктуры.
Гибкость как новая дисциплина капитала
У градостроительных дискуссий дурная привычка: увлекаться дальним будущим, где по небу летают дроны‑такси, а роботизированные комбайны сами убирают урожай. Индустриальному городу не до иллюзий. Если он не устранит нормативные разрывы в ближайшие два‑три года, инвестор уйдет раньше, чем инженеры соберут первый беспилотный трактор. Риск репутации для города измеряется не пресс‑релизами, а тем фактом, что будущий завод окажется в другом регионе.
Парадокс в том, что истинная футуристика сегодня – это не смелые рендеры, а скучная работа по сшивке данных, правил и денег. Город, который может в режиме реального времени вносить поправку в цифровой генплан и автоматически синхронизировать налоговые льготы, оказывается более инновационным, чем любой проект «умных фонарей». Он превращается в венчурный стартап, где каждая минута задержки стоит понятных цифр, а каждое ускорение мгновенно отражается в бюджетном потоке.
Такую гибкость нельзя подделать презентацией. Ее невозможно экспортировать в виде пресс‑тура. Она либо встроена в регламенты, либо нет. И если она есть, то даже самый взыскательный руководитель госкорпорации признает: этот город способен удивить. Потому что здесь настоящая инновация – это не внешний блеск, а внутренний протокол, который заставляет деньги и идеи двигаться быстрее, чем традиционная бюрократия успевает поставить печать.
В результате город выигрывает не когда‑то в 2040‑м, а уже сегодня: инвестор фиксирует экономию на транзакционных расходах, жители видят реальные изменения, а власть получает растущую налоговую базу. Все остальное – детали, которые, при наличии городского API, перестают пугать даже самых осторожных игроков рынка.
Будущее перестаёт быть конечной точкой. Вместо одной траектории – множественные маршруты, вместо финала – открытое состояние, где важна не цель, а сам процесс движения. Художники – одни из первых, кто осваивает эту новую оптику. В их работах не образы завтрашнего дня, а способы мыслить и чувствовать иначе. Искусство становится пространством становления, в котором ценятся неопределённость, вариативность и возможность быть другим здесь и сейчас. Об этом в интервью для ЦСП «Платформа» рассказала руководитель культурных проектов Большого Серпухова, музейный эксперт, куратор, преподаватель философского факультета МГУ им. Ломоносова, экс-директор Музея Москвы Алина Сапрыкина.
— Какой образ будущего просматривается в произведениях нынешних художников?
— Будущие вместо будущего — их много… Вот на глубине океана растут невероятной красоты сложные «здания» из водорослей, обладающие способностью светиться: часть времени они сияют теплым светом, и все вокруг становится прозрачным, потом темнеют и «засыпают». Водоросли выделяет кислород. Они выращены людьми, чтобы переселиться с поверхности планеты – наверху все перегрето: альтернативные источники энергии оказались недостаточными, и, в связи с увеличивающейся потребностью в энергии, пришлось все запустить на полную мощность, перебравшись под воду. И построить новый мир.
Человек засыпает и просыпаетесь у себя в голове. Хочет прикоснуться к чему-то, на чем останавливается взгляд, но это оказывается невозможным – он, как бы, выше этого. Видит все по-отдельности и все сразу. Что будет дальше – не успевает подумать, как ответ приходит сам собой, и он – именно то, что ему надо. Главное, чтобы ничего не нарушило эти последовательности.
В любой момент Вы можете стать другим – в другом месте, в другом времени. Все эти Вы, места и времена совершенно не имеют значения сами по себе, важны лишь возможности, само движение — оно и является подтверждением жизни. Душа как сосуд, который можно наполнить всем, чем угодно. Не надо ничего выбирать окончательно. Сидите на берегу, месите песок и лепите башни — небо, река и солнце, все, как и тысячу лет назад, отличаетесь только вы.
Работа воображения задана человеческой природой. Просто художники – это немного другие люди, они творцы, придумщики миров по определению, у них это получается лучше.
— Кажется, если подключить ИИ, можно создать еще более впечатляющие картины?
— Наверное, но для многих в случае искусства важен опыт общения с интересным живым человеком – художником. То, что в будущем для большинства может стать непозволительной роскошью. Но давайте сначала себя спросим: вам интересен человек? Или нужно то, что он «производит»? Если то, что производит, то да, конечно, ИИ может с этим справиться не хуже.
— Что влияет на создание образов? Как именно художники это делают?
— Влияет точка отсчета. Язык как система. Потому что все постоянно меняется. Вы смотрите на мир вокруг и изображаете его на картине, себя — там же, вы выглядываете как бы среди пейзажей и персонажей. Потом картинка — уже без вас, потому что вы явно здесь, снаружи, вы — создатель, не часть пейзажа. Оскар Уайльд про это говорил: «Искусство – зеркало, но отражает оно смотрящего, а не жизнь.» Далее вы смотрите на себя, смотрящего на картинку, на которой вы изобразили мир: и у вас появляется инсталляция из светодиодных палочек, металлических обрезков, сожженных кинопленок или что-то типа того, соответственно, рядом – объясняющий вас текст. Потом вы отражаетесь в глазах того, кто смотрит на вас, смотрящего на себя, на картину и на мир на ней…Все как в матрешке.
И этот другой, в чьих глазах человек ищет увидеть себя, был на самом деле всегда: ранее – недоступным непосредственному восприятию, потом — реальным «обществом», теперь – это ИИ, созданный человеком, как всегда стремящимся упорядочивать и организовывать хаос. Если важен твой контроль самого себя, то наилучшие основания для этого дает религия, потом — контроль взаимный, общественный — здесь работает государство, управление, политика, теперь – ты сам как бы контролируешь все вокруг себя, но это только такой эффект.
Что попадает в поле зрения тем временем? Переосмысливается человек: художник исследует «человеческое», его уникальность, его сложность и бесконечные возможности, вместе с тем смертность (пока) и обреченность, двойственность. Осмысливаются связи с миром: отношения как время, связи, коммуникация, единственное и множественное. Перепридумывается мир вокруг: пространство, преобразованная или сохраненная и восстановленная природа, города, новые планеты.
— Можно ли сказать, что футурологов больше всего среди социально ориентированных художников?
— Распространенный тип. Художник Грег Бразертон мастерил произведения из механических деталей, он придумал себе мир угнетения и рабства, его скульптуры изображают мир безликих, маленьких людей, прикованных к своим рабочим местам. Ян Юнфлян в цифровых коллажах демонстрирует разрушительное влияние индустриализации на природу. У Пауля Клее по-детски изображенный ангел парит в пустоте — Вальтер Беньямин описывал картину так: «Там, где для нас — цепочка предстоящих событий, там он видит сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами и сваливающую всё это к его ногам. Он бы и остался, чтобы поднять мёртвых и слепить обломки. Но шквальный ветер, несущийся из рая, наполняет его крылья с такой силой, что он уже не может их сложить. Ветер неудержимо несёт его в будущее, к которому он обращён спиной, в то время как гора обломков перед ним поднимается к небу. То, что мы называем прогрессом, и есть этот шквал… Вот: ангел истории так и должен выглядеть»
— А если говорить про идеи города будущего — какими они бывали?
— Мой любимый проект на эту тему, когда в 1928 году молодой архитектор Георгий Крутиков во ВХУТЕИНе представил безумный по тем временам дипломный проект «Город будущего». Это была концепция «летающего города». Крутиков хотел не привязывать жильё и другие постройки к земле, чтобы освободить занятые под застройку обширные территории, он предлагал оставить землю для труда, отдыха и туризма, а жилые помещения перенести в парящие в облаках города — коммуны. Он увлекался идеями, связанными с астронавтикой, с полётами в стратосферу и полагал, что архитектура будущего будет неотделима от воздушных путей сообщения. «Города будущего» по Крутикову состоят из двух частей: «вертикальной – жилой части и горизонтальной, на поверхности земли, — производственной». Жилая часть по проекту нависает над промышленной в виде параболоида, по поверхности которого, ярусами размещаются парящие в воздухе жилые комплексы. Сообщение между частями города осуществляется с помощью универсальной и многофункциональной кабины, которая может двигаться по воздуху, по земле и по воде. Собственно, «летающими» должны быть не сами города – летать должны были жители этих городов. Летающая кабина-ячейка должна быть оборудована убирающейся в стены и трансформирующейся мебелью в расчете на одного человека. Сама оболочка должна была быть эластичной, изменяясь и принимать удобную для человека форму, не теряя, однако, своей основной структуры. Управление кабиной могло осуществляться движением руки, пересекающей силовые линии электромагнитного поля. Подвижная жилая ячейка-кабина могла легко подключаться к парящим в воздухе зданиям. Проект был воспринят многими, как «новое слово в науке», но были и серьезные критики. Диплом и звание художника-архитектора Крутиков все же получил.
— Были ли в России авторы, которые подкрепляли свои идеи серьезными научными исследованиями?
— Были даже художники-творцы новых наук. Так Александр Малиновский-Богданов до революции писал книги по экономике для рабочих, лечил Николая Бердяева в психиатрической лечебнице, возглавлял кружок политзаключенных, был ближайшим соратником Ленина, в 1909-м эмигрировал в Италию и стал пропагандировать пролетарскую культуру и философию, потом совершил крутой поворот: отошел от активной политической деятельности и стал заниматься новой, провозглашенной им же наукой — тектологией. Предметом исследования тектологии стала организация и формирование сложных социальных систем на основе существующего в природе равновесия — меняющегося и динамического. По сути Богданов впервые сформулировал принципы самоорганизации сложных систем. Его идеи, вышедшие в виде трехтомника «Тектологии», оказали влияние на краеугольную для ХХ века концепцию системного подхода, концепцию устойчивого развития в 1970-е и кибернетику. А в 1920-е Богданов занимался теорией омоложения организма при помощи переливания крови от молодых старикам. В экспериментах участвовали многие — например, революционер Леонид Красин и Мария Ульянова, а идею создания специального Института крови поддержал Сталин, и институт открыли в Москве — сам Богданов тоже был участником опытов и после одного из них скончался.
А если говорить о мировом искусстве, то в первую очередь надо вспоминать разносторонний гений Леонардо да Винчи, автора «Моны Лизы», самого знаменитого живописного полотна в мире, который, будучи еще и инженером, сконструировал подвесной мост, самоходную машину, механического рыцаря, парашют и протопланер, водолазный костюм и много еще чего, а также разработал беспрецедентно подробное исследование анатомии человеческого тела. «Идеальный город», впрочем, он тоже спроектировал: в 1485 году в Милан пришла смертельная эпидемия, унёсшая жизни большого количества людей. Да Винчи, работавший в то время в Милане, считал, что болезнь распространилась так быстро из-за плохих санитарных условий. Решая эту проблему, Леонардо сделал наброски города, в котором было бы больше санитарных условий и который имел бы такие особенности, как дорожная система с дренажем. В городе было бы несколько соединённых между собой каналов, которые использовались бы в коммерческих целях и в качестве канализационной системы. Он был спроектирован с широкими дорогами и элегантными зданиями с большими арками и колоннами. При проектировании автор уделял внимание таким деталям, как вентиляционные отверстия в зданиях и специальные конюшни для лошадей. Однако грандиозный проект так и не был реализован.
— Что Вы думаете о предпринимателях-футурологах? Они могут сказать свое слово в искусстве? Возьмем фабрику ЭйнемЪ, коллекционеры ведь до сих пор «охотятся» за их коробками и художественными открытками?
— Да, потому что они в своем роде прекрасны. Мы в Музее Москвы в честь 100-летия этого проекта делали mapping на здания Провианских складов, используя изображения открыток, которые я очень люблю – и это выглядело потрясающе. В первый год Первой мировой войны кондитерская фабрика Эйнемъ решилась на неординарный рекламный ход: выпуск набора почтовых открыток под названием «Москва будущего» или «Москва в XXIII веке». Проект носил чисто рекламный характер — привлечь внимание к новому набору конфет, которые продавались в расписанной жестяной банке, в каждую из которых была вложена открытка с футуристическим сюжетом. Упаковка кондитерских изделий фабрики была отдельным продуктом: в то время большинство кондитеров использовали картон, тогда как «Эйнемъ» упаковывал свои сладости в практичные и красочные жестяные коробки, которые хранились десятилетиями. Вся реклама кондитерского товарищества была пронизана любовью к городским пейзажам и образам Москвы. Основатель фабрики Фердинанд Теодор фон Эйнем строил предприятие на века, а близость фабрики к стенам Московского Кремля была весьма символичной.
Описание на обратной стороне открытки: Зима такая же, как и при нас 200 лет назад. Снег такой же белый и холодный. Центральный Вокзал Земных и Воздушных Путей Сообщения. Десятки тысяч приезжающих и уезжающих, все идет чрезвычайно быстро, планомерно и удобно. К услугам пассажиров — земля и воздух. Желающие могут двигаться с быстротою телеграмм.
Описание на обратной стороне открытки: Ясный вечер. Лубянская площадь. Синеву неба чертят четкие линии светящихся аэропланов, дирижаблей и вагонов воздушной дороги. Из-под мостовой площади вылетают длинные вагоны Московского Метрополитена, о котором при нас в 1914-м году только говорили. По мосту над Метрополитеном мы видим стройный отряд доблестного русского войска, сохранившего свою форму ещё с наших времен. В синем воздухе мы замечаем товарный дирижабль Эйнем, летающий в Тулу с запасом шоколада для розничных магазинов.
Описание на обратной стороне открытки: Кремль так же украшает древнюю Белокаменную и с золотыми куполами представляет феерическое зрелище. Тут же у Москворецкого моста мы видим новые огромные здания торговых предприятий, трестов, обществ, синдикатов и т. д. На фоне неба стройно скользят вагоны подвесной воздушной дороги…
Описание на обратной стороне открытки: Оживленные, шумные берега большой судоходной Москвы-реки. По прозрачным глубоким волнам широкого торгового порта несутся огромные транспортные и торговые крейсеры и многоэтажные пассажирские пароходы. Весь флот мира — исключительно торговый. Военный упразднен после мирного договора в Гааге. В шумной гавани видны разнохарактерные костюмы всех народов земного шарa, ибо Москва-река сделалась мировым торговым портом.
Описание на обратной стороне открытки: Шум крыльев, звон трамваев, рожки велосипедистов, сирены автомобилей, треск моторов, крики публики. Минин и Пожарский. Тени дирижаблей. В центре — полицейский с саблей. Робкие пешеходы спасаются на лобном месте. Так будет лет через 200.
Описание на обратной стороне открытки: Мы переносимся мысленно в Петровский парк. Аллеи расширены до неузнаваемости. Древний Петровский дворец реставрирован, и в нём сосредоточен Музей Петровской эпохи. Повсюду бьют, сверкая, дивные фонтаны. Лишенный микробов и пыли, совершенно чистый воздух прорезывают дирижабли и аэропланы. Толпы людей в ярких костюмах XXIII века наслаждаются дивной природою на том же месте, где, бывало, гуляли мы, пра-пра-прадеды.
Описание на обратной стороне открытки: Красивая ясная зима 2259-го года. Уголок «старой» веселящейся Москвы, древний «Яръ» по-прежнему служит местом широкого веселья москвичей, как было и при нас 300 с лишним лет тому назад. Для удобства и приятности сообщения Санкт-Петербургское шоссе целиком превращено в кристально-ледяное зеркало, по которому летят, скользя, изящные аэросани. Тут же на маленьких аэросалазках шмыгают традиционные сбитенщики и продавцы горячих аэросаек. И в XXIII веке Москва верна своим обычаям.
Хотя в случае предпринимателей и промышленников непосредственное их занятие более важно в плане влияния на будущее (например, в Серпухове фабрики Коншиных были градообразующим предприятием и все новое, что появлялось в городе, было заслугой знаменитой фамилии), их вклад в культуру невозможно переоценить: поддержка художников, создание частных коллекций, музеев, театров. А в этих открытках интересно многое – но во всем сквозит основная тема: мир будущего – это мир движения, в первую очередь самого удивительного — транспорта: дирижабли, летающие поезда, огромные корабли. И да…главная круглогодичная забава москвичей в XXIII веке — гонки на аэросанях.
С транспортом сейчас в столице все очень даже замечательно – а вот многие выдающиеся здания старой Москвы, к сожалению, утеряны. В целом же то, как мысли о будущем реально влияют на будущее – тема еще предстоящих исследований самых разных областей.
— Самое яркую картинку будущего может дать, наверное, кино, ведь оно буквально «переносит» нас в другое время?
— Пожалуй, да. Если говорить о фильмах «из учебника», то это в первую очередь – «Метрополис» Фрица Ланга, вышедший в 1927. Сюжет фильма строится вокруг социального и классового конфликта. В футуристическом городе, разделённом на два уровня — богатую элиту и угнетённых рабочих — разворачивается история любви и борьбы за справедливость. В фильме много сложных декораций и костюмов, а виды фантастического города поражают воображение. Для создания эффекта головокружения и накатывающей паники режиссер использовал коллажи и быструю смену кадров при монтаже. Все построено на аллюзиях к различным мифам и параллелям из далёкого прошлого человечества, есть отсылки к Библии и даже к истории доктора Франкенштейна. «Метрополис» стал первопроходцем в жанре научной фантастики и вдохновил многих режиссёров на новые работы. Культовые произведения «Терминатор», «Бегущий по лезвию», «Матрица» и «Звёздные войны» во многом обязаны своим визуальным и концептуальным стилем именно «Метрополису». Кстати, первый футуристический фильм «Путешествие на Луну» был снят еще в 1902 году в Париже Жоржем Мельесом, он выложен в интернете.
— Чем современное искусство отличается от прежнего искусства?
— Можно сказать, что тот или иной поворот в развитии искусства есть результат изменений в мироощущении человека, вызванный, в свою очередь, преобразованиями в культуре и жизни. Во второй половине XIX века появляются новые направления в искусстве — все начинается с выступления против академизма и прежних устоев классики, и искусство переходит к этапу, когда стремились избавить познание от дробности, позволяя взглянуть на мир в его целостности и единстве всех частей здесь и сейчас: современное искусство стало концептуальным, произошло ослабление эстетики.
А во второй половине XX века наступает второй период современного искусства, оно сформировалось как поиск альтернатив модернизму. Это выразилось в форме новых материалов, образов, изменений в способах творчества. Заметно усилилась социальная направленность в искусстве. Искусство не просто подражает миру, оно формирует другую реальность, в которой отражается мир действительный. Появляются новые жанры: инсталляции, перформансы, хеппенинги, лэнд-арт, медиа-арт, цифровое искусство. Искусство перестает быть прерогативой музеев и галерей. Оно выходит на улицы, внедряется в общественное пространство, разрушает преграды между идеей и сознанием человека. Искусство говорит со зрителем, открывает новые смыслы.
— Почему у многих к нему настороженное отношение?
— Современное искусство создает свои нарративы, объясняющие и прошлое, и настоящее, и будущее. Истории, созданные художниками, вступают в конкуренцию с другими историями. И то, что создано художниками, имеет человеческое, очень личное измерение в отличие от проектов, нацеленных на коллективное. А еще произведения современного искусства не только свободны, но и открыты, диалогичны – они настроены на воспринимающего и его интерпретации.
— За каким искусством будущее?
— За искусством, которое связано с исследованиями, мультидисциплинарными экспериментами, в том числе коллаборации ученых и художников, разработчиков био и других технологий и дизайнеров и тому подобное. Но может быть это мне так кажется, потому что сейчас моя работа связана с развитием новообразованного наукограда. На открытках Эйнема мы тоже видели сани с мотором, скользящие по ледяному шоссе. И это прежде всего — привычные для того времени сани. Просто модернизированные… Думаю, что будущее — не предопределено. А в будущем искусстве – стоит ожидать больше вопросов, чем ответов.
— Что мы с Вами еще не успели обсудить?
— Русский авангард, выросший из идей тотального преобразования мира, создания нового человека и передового общества. То, как сегодня «пропадает» фигура автора, атомизируются связи, ослабляются институции. Как массово теряется способность к критическому мышлению. О релятивизме как мироощущении. О вечных ценностях, великом искусстве от живописи до уникальной книжной иллюстрации. Об Андрее Рублеве, главном художнике России, как о человеке, опередившем свое время. О том, как присваиваются имена великих личностей, попадая в иные контексты. Не поговорили о том, сколько человеческих жизней, десятилетиями, веками, пролетают, часто трагически, не оставляя после себя буквально ничего. О том, что для каждого из нас главной о нас является та история, которую мы рассказываем мы себе сами.
Вопрос о судьбе индустриальных объектов — это не столько про сохранение прошлого, сколько про поиск новых смыслов для территорий, которые когда-то были экономическими центрами, а сегодня рискуют остаться за чертой активного развития. В нашем совместном с Фондом Потанина исследовании мы предлагаем посмотреть на эту тему под другим углом — через призму возможностей и барьеров.
О ключевых выводах исследования в видео говорят генеральный директор Центра социального проектирования «Платформа» Алексей Фирсов и генеральный директор Фонда Потанина Оксана Орачева. Дискуссию модерирует автор проекта «МосПромАрт» Инна Крылова.
Какой подход работает лучше — точечные гранты или комплексные стратегии? Что делать с «серой зоной» объектов, у которых нет официального статуса? Ответы на эти и другие вопросы — в нашем видео. Больше подробностей — в тексте исследования.
Точка невозврата: грань между шансом и упущенной возможностью
Чем дольше здания простаивают, тем сложнее и дороже их спасать. Если проект не переходит в фазу работ в течение 3‑5 лет после постановки задачи, вероятность потери конструкций и роста расходов резко увеличивается. При этом грамотная «сборка» культуры, туризма и малого бизнеса способна быстро капитализировать территорию. Так, ревитализация заводских корпусов в Сысерти за 5 лет увеличила среднюю стоимость прилегающей земли в 3,5 раза, а отдельных корпусов — в 10 раз.
Системный подход: от разовых акций к комплексным стратегиям
Разовые гранты, фестивали или единичные реставрационные субсидии дают быструю видимость успеха, но не устраняют структурные барьеры. Системный подход предусматривает создание единого пакета стимулов и дорожной карты для инвесторов.
🔹Нет единого реестра. Объекты без статуса ОКН не попадают в государственные и частные программы поддержки, поэтому остаются «серой зоной» для инвесторов и властей. 🔹Правовая неопределенность. Действующее законодательство (ФЗ‑73) не содержит отдельного понятия «промышленное наследие», что затрудняет разработку специфических регламентов приспособления зданий. 🔹Фрагментарность мер поддержки. В регионах с комплексными программами (Татарстан, Нижний Новгород, Башкирия, Калининградская область) совмещение налоговых льгот, беспроцентных кредитов и административного сопровождения дает заметный эффект. Там, где поддержки нет, объекты продолжают разрушаться.
Культурная миссия: позитивные кейсы
Есть примеры, когда индустриальные объекты из пассивов превращались в точки притяжения:
🔸Самара, фабрика‑кухня. Сегодня работает как филиал Третьяковской галереи. Его успех основан на сочетании федерального статуса, государственного финансирования и партнерских программ с бизнесом и НКО. 🔸Иркутская область, стекольная мастерская. Пространство на базе Тулунского завода стало площадкой для проведения мастер-классов и арт-резиденций. 🔸Музей стрит-арта, Санкт-Петербург — арт-пространство на базе бывшего промышленного комплекса. 🔸Проект «Понарт», Калининград — ревитализация территории старого пивзавода. 🔸Креативный кластер «Квадрат», Москва — бывший завод «Квант». Проект стал успешным благодаря объединению ресурсов региона и частных инвесторов.
Вовлечение местного сообщества, развитие туристической инфраструктуры и создание брендовых событий могут повысить устойчивость подобных инициатив.
Гибкость вместо бюрократии
Там, где местные власти создают «единую точку входа» для инвестора и упрощают регламенты, проекты стартуют быстрее. Ревитализация — это не только про сохранение исторических зданий, но и про создание новых культурных и экономических смыслов. Индустриальные объекты способны стать драйверами роста для территорий, но их потенциал раскрывается лишь в тех случаях, когда совпадают интересы бизнеса, власти и местного сообщества.
Среди крупных промышленных предприятий России растет тренд на внедрение собственных систем экологического мониторинга, альтернативных государственным. Причина – в недостаточности государственного экомониторинга, ограниченности его данных, говорится в исследовании Центра социального проектирования (ЦСП) «Платформа». Так, компания «Сибур» в 2012 г. установила первые системы мониторинга воздуха в санитарно-защитных зонах предприятий. Затем «Газпром нефть» в 2015 г. запустила системы автоматического мониторинга выбросов на Московском нефтеперерабатывающем заводе (МНПЗ), а в 2018 г. создала пилотные площадки для разработки стандартов экомониторинга НПЗ в Москве и Омске. В 2019 г. Магнитогорский металлургический комбинат (ММК) установил стационарные посты экомониторинга, а в 2021 г. начал публикацию данных в интернете. В 2022 г. «Газпром нефть» начала онлайн-передачу данных с Омского НПЗ в надзорные органы. В 2024 г. «Норникель» запустил систему городского экомониторинга в Норильске, а «Северсталь» – систему в Череповце. В 2025 г. запущена система промышленного мониторинга «Норникеля», началось расширение сети постов и обновление лабораторий «Сибура». Для общественности важны оперативные данные по предельно допустимым концентрациям (ПДК) вредных веществ, но еще важнее показатели динамики снижения выбросов, отметил эксперт по экологической ответственности бизнеса фонда «Природа и люди», член экспертного совета Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП) по отчетности в области устойчивого развития Алексей Книжников. «Общественность не только в России, но и во всем мире не слишком доверяет бизнесу, – пояснил он. – Но создание систем мониторинга, публикация данных в открытом доступе являются эффективными инструментами повышения этого доверия». По словам Книжникова, важно дополнять программы экологического мониторинга методиками на стыке разных наук. Например, чистота воздуха связана с наличием растительности. «Уже наработана масса научных методов и подходов, когда, применяя те или иные биоиндикаторы и наблюдая за определенными растениями, можно выявлять степень загрязнения среды и ее динамику, – рассказал эксперт. – Систему биоиндикаций можно использовать и в работе с общественностью, визуально доказывая инструментальные данные». Бизнес создает собственные системы экомониторинга в ответ на запрос населения на достоверную и полную информацию об экологической ситуации в регионе, которую не может обеспечить на данный момент государство из-за масштабов создаваемой системы, считают в ЦСП «Платформа». К основным барьерам государственной системы эксперты отнесли редкую сеть постов наблюдения, недостаточный объем информации и ограниченность статистики. При этом безусловным преимуществом является единая методология и возможность консолидации данных всех систем: госструктур, частных и общественных. В свою очередь альтернативные системы мониторинга отличаются от государственных большой площадью охвата, технологическими возможностями и удобным форматом представления данных. Однако, существует сложность интеграции в единую систему по причине отличий в методологиях. Будущее за многоуровневой системой экологического мониторинга, когда на каждом уровне формируются свои данные из систем предприятий, регионов и федеральных систем, считает советник генерального директора Российского экологического оператора (РЭО) по вопросам экологического мониторинга и научно-технического развития Сергей Егоршев. «При этом, вся эта информация взаимосвязана, данные дополняют друг друга, предоставляя каждому пользователю – гражданину, предпринимателю, органу власти, общественной организации, экологическому активисту – объективную картину состояния окружающей среды в доступном и удобном именно для него формате», – прогнозирует эксперт.
Центр социального проектирования «Платформа» представляет новый доклад, посвященный развитию систем экологического мониторинга в России. В докладе фиксируются основные этапы развития частных систем экомониторинга, анализируются кейсы компаний, приводятся позиции руководителей профильных подразделений бизнеса и ключевых экспертов-экологов в отношении развития частных и государственных систем экологического мониторинга.
Цель исследования – ответить на вопрос: «Зачем бизнес активно создает собственные системы мониторинга как альтернативу государственным, в чем заключаются технологические особенности и какие социальные эффекты они оказывают?».
Актуальность.
В 2025 году должна заработать федеральная государственная информационная система «Экомониторинг», которая будет обеспечивать органы власти, организации и население актуальной информацией о состоянии окружающей среды. Система будет собирать, обрабатывать и анализировать данные о загрязнении воздуха и почвы, обращении с отходами, результатах экологического контроля и мониторинга, поступающие из различных информационных систем (включая Росгидромет, Росводресурсы, Росприроднадзор, Рослесхоз, Роснедра, а также частные системы).
Несмотря на развитие системы экомониторинга со стороны государства, бизнес активизировал работу по этому треку: ряд компаний представили новые городские системы экомониторинга на территориях своего присутствия. Так, «Северсталь» внедрила цифровую систему мониторинга в мае 2024 года, а «Норникель» — в канун нового 2025 года — городскую систему экологического мониторинга.
Эта тенденция вызывает вопрос о целесообразности существования параллельных систем мониторинга.
Ключевые выводы исследования:
Бизнес создает собственные системы экомониторинга в ответ на запрос населения на достоверную и полную информацию об экологической ситуации в регионе – которую не может обеспечить на данный момент государство из-за масштабов создаваемой системы.
Основные барьеры государственного экологического мониторинга: редкая сеть постов наблюдения; недостаточный объем информации; ограниченность статистических данных – часть данных формируется на основе статистики, предоставляемой компаниями. При этом государственный экомониторинг имеет ряд безусловных преимуществ – единая методология и возможность консолидации данных всех систем: госструктур, частных и общественных.
Альтернативные система мониторинга, которые создает бизнес отличается от государственного большой площадью охвата, технологическими возможностями и удобным форматом представления данных. Однако, частные системы имеют и ряд недостатков: локальность мониторинга и сложность интеграции в единую систему по причине отличий в методологии.
Недостатки государственной и частных систем экомониторинга могут быть нивелированы за счет синергии подходов, интеграции в единую платформу: взаимодополняемую модель мониторина.
За последние десять лет телевизионное освещение благотворительной деятельности претерпело значительные изменения — во многом благодаря благотворительным проектам Пятого канала. Текущее исследование анализирует влияние фандрайзинговой акции «День добрых дел» и телепрограммы «День ангела» на развитие благотворительной деятельности в России.
Ключевые выводы исследования
Проекты «День ангела» и «День добрых дел»:
● Привлекли внимание общественности к проблемам сиротства и сделали их освещение нормой в медиапространстве;
● Изменили практики фандрайзинга, способствовали росту доверия, повторных пожертвований и регионального участия;
● Сформировали постоянную вовлеченную аудиторию, для которой благотворительность стала неотъемлемой частью повседневной жизни;
● Влияли на работу фондов, позволив им планировать кампании, расти, расширять охват аудитории и повышать узнаваемость;
● Изменили отношение к социальным вопросам внутри медиасообщества, показали возможность подачи благотворительных инициатив профессионально, эмоционально, вовлекающе и интерактивно. Программы по сути создали новое направление — фандрайзинговую журналистику, в которой социальная миссия сочетается с выразительным телевизионным языком и достижением конкретных результатов.
Проекты задали новый стандарт, в рамках которого телевизионный формат может не просто «освещать» социальные темы, но и создавать инфраструктуру участия — для фондов, зрителей, редакций и всей общественной среды.
