Как повлияет цифровизация на человечество? Ждать ли прорыва в будущем в космосе или в генной инженерии? Какими станут элиты будущего? Что реально может серьезно изменить повседневность и культуру?
В рамках исследовательского проекта ЦСП «Платформа» подробно расспросили об этом одного из самых ярких «технореалистов» — политолога Глеба Кузнецова.
Беседовал Алексей Фирсов.
– Изучая возможности возрождения жанра научной фантастики, я стал перечитывать ранних Стругацких. Если взять «Полдень, XXII век», там в 2017 году космолеты экспериментируют с околосветовыми скоростями, развита межзвездная коммуникация развита… Оказалось, что прогнозы не работают. А сейчас что с прогнозированием, насколько оно вообще реалистично? Или жизнь настолько стремительна, что мы вообще не можем себе представить, что будет в перспективе?
– У Довлатова есть прекрасная фраза про жизнь, которая опережает мечту («»До Нового года еще шесть часов, – отметил замполит, – а вы уже пьяные, как свиньи”. – “Жизнь, товарищ лейтенант, обгоняет мечту”, – сказал Фидель”», Довлатов, «Компромисс» – прим.). Внедрение технологий идет настолько высокими темпами, что фантасты 80-90-х выглядят консерваторами, не столько не угадывая, сколько недооценивая масштаб внедрения инноваций.
Другое дело касается изменений, связанных с глубинными социальными структурами и принципами их взаимодействия. Человечество меняется далеко не так быстро, как, возможно, хотелось бы энтузиастам. Представление про прогресс, который идет все быстрее и все линейнее из левой нижней точки в правую верхнюю на красивом графике и где-то там теряется в горних высях «вперед и вверх» для описания реальной жизни не очень подходит. Общество, взаимодействия между социальными классами, государствами и отраслями существенно более ригидны, чем футурологи показывают в презентациях.
Да и «Прогрессов» то на самом деле не один и не два. Разработать научную базу, придумать технологию, обернуть ее «решение», внедрить его, а потом увидеть (а хорошо бы и предсказать) как общество меняется под действием технологии– разные вещи. Не говоря уж о взаимном влиянии внедрения разных технологий и их взаимодействия друг с другом и с традиционным укладом.
Например, внедрению беспилотников в гражданское использование мешает регуляция, связанная с безопасностью. В результате наиболее ярко беспилотная авиация применяется на войне, где правила обычной жизни не действуют, а задача не в том, чтобы беспилотник был безопасным, а совсем наоборот. Это в том числе влияет на репутацию отрасли. Беспилотник сегодня – это то, что убивает людей, а вовсе не шаг к счастью человечества.
Похожая история в медицине. Внедрению ИИ мешает то, что по общим сложившимся за тысячелетия развития отрасли представлениям существует ответственность врача за неправильное решение, закрепленное в законодательстве, уголовном в том числе. Пока поставщики платформ медицинского ИИ категорически не готовы брать на себя ответственность перед пациентами с потенциалом исков, разбирательств и так далее.
В результате, использование ИИ в практическом здравоохранении оформляется как «сервис для врачей» с делегированием ответственности доктору. То есть деньги за услугу «поддержка медицинского решения» получает собственник алгоритма, а сидеть за ошибку предлагается Марь Иванне, которая в результате расцвета алгоритмов будет выполнять работу целого отделения функциональной диагностики из 5 врачей.
И таких перекосов на самом деле очень много. Представление же о «линейном прогрессе всего» по пути в светлое технологические будущее – ложно и, более того, вредно. Радикальное упрощение. Та самая простота, которая хуже любого воровства.
– Согласимся, прогресс – это не фронтальное развитие. Какие-то моменты вырываются вперед, какие-то консервируются…
– А куда «вперед»? У нас есть представление о том, что существуют общие цели прогресса? Они – эти представления – были и обсуждались в литературе – мы начали с «Мира полудня» Стругацких. Но «Мир полудня» как надежда человечества мертв с крахом системы, его породившей.
– Тем не менее, что мы видим в настоящем, как некий зародыш будущего?
Отношение к прогрессу как к «гражданской религии» не очень продуктивно. Об этом есть блестящая книга философа Нисбета, переведенная, кстати, на русский. «Прогресс. История идеи» называется.
Нисбет описывает историю того, как научно-технический прогресс на Западе превратился в объект поклонения и наблюдает в динамике характерные признаки религиозного мышления по отношению к прогрессу. Догматичность – представление о «всеблагости» прогресса как о не требующей доказательств аксиоме. Провиденциализм – когда исторический процесс наделяется смыслом и представлением о предназначении и неких предопределенных «законах», только не божественных, а свойственных прогрессу. То самое «настоящее – зародыш будущего». Миссионерский характер проповеди адептов с их энтузиазмом и непоколебимой убежденностью наряду с описанием скептиков как еретиков, «луддитов», с которыми непременно «история» (мы ж помним, в ней сокрыт Закон, известный каждому верному!) разберется и накажет. Книга интересная, но не наша задача здесь уходить в детали.
Нам важно зафиксировать, что подобное отношение к прогрессу приводит к тому, что общество утрачивает способность к здоровой рефлексии о направлении своего развития.
Любопытно, что буквально несколько недель назад Microsoft выкатил исследование пользователей ИИ, которое убедительно доказало, что пользователи, имеющие высокую степень доверия к ИИ, с большей вероятностью отказываются от критического мышления при взаимодействии с ним. Что крайне негативно влияет на эффективность их же работы с ИИ. То есть человек, который «не доверяет» ИИ извлекает из него пользы больше, чем воспринимающий ИИ как очередной этап откровения, которым его величество научно-технический прогресс осчастливил цивилизацию.
– Вы буквально говорите, что скептицизм по отношению к прогрессу – более рационален, чем оптимизм.
– Да это так.
Я выделю две причины этому помимо той самой личной эффективности здорового скептика, доказанной в исследовании Microsoft.
Во-первых, защита от системных ошибок. Критический подход требует доказательств эффективности новых технологий и социальных изменений, а не принимает их ценность как данность. Это буквально то, что показали исследователи – человек, который перепроверяет данные полученные ИИ, оказывается просто более компетентен и не впадает в ошибки. На бытовом уровне каждый хороший преподаватель, которому студенты повадились носить работы, написанные ChatGPT может часами и с очень смешными примерами про это рассказывать. Но ИИ-инструменты используются не только студентами. Я бы хотел, чтобы и наша доктор Марь Иванна, и люди, сидящие за пультами военных ИИ-систем и те, кто управляет АЭС оказались вот такими «критически настроенными» гражданами.
Во-вторых, сохранение человеческой автономии. Когда прогресс становится объектом поклонения, появляется тенденция отказываться от личной ответственности в пользу «исторической неизбежности» или «технологического детерминизма». Сейчас первые шаги в США делает новая религия под названием «Зероизм» про это. Идея в том, что ИИ настолько все изменит, что «начнет с нуля» историю человечества. Отсюда и «зеро» в названии. Поэтому делать ничего не надо. Надо просто заботиться о себе, буквально «выжить» до момента, когда ИИ возьмет на себя ответственность за всю жизнь как человечества в целом, так и конкретного человека.
Буквально сегодня слышал заявление одного из техномиллиардеров о том, что профессия программист исчезнет через год, потому что 100% кода будет писать принадлежащий его Anthropic ИИ, лучше, чем «люди-программисты». Это все прекрасно, но сохранение людей, которые понимают, что такое программирование и владеют навыком написания и исправления кода – все-таки в интересах человечества. Хотя мысль про то, что сумму 100% зарплат всех программистов мира распределят между собой десяток поставщиков ИИ очевидно завораживает.
Автономное мышление позволяет людям оставаться «управляющими» технологического прогресса, а не его пассивными потребителями. Критическое отношение к прогрессу — это не технофобия или консерватизм. Это рациональный подход, признающий, что прогресс не является нейтральной или самодостаточной ценностью.
В мире, где технологический прогресс ускоряется, способность сохранять критическое мышление становится не просто желательным, а необходимым на мой взгляд. Общество может и должно управлять своим развитием, а не быть пассивным объектом трансформаций, которые оно не понимает. Достижения прогресса – это инструмент. А не цель и не объяснение всего. Каждый момент времени важно понимать, кто пользуется инструментом, с какой целью и к чему это может привести в самых разных сценариях.
– Но, смотрите, мы все-таки немного хихикаем над медициной XIX века, над тем, как лечили тогда людей. Как вы думаете, через 100 лет над медициной, которая есть сегодня, будут иронизировать?
– Медицина – отдельная показательная история. Здесь гораздо виднее, чем в любой другой отрасли, что наше представление о «маркетинговом прогрессе» и настоящий прогресс – это совершенно разные вещи. Что говорят энтузиасты? Они говорят, что все поменяется, мы будем жить до 120 лет, потому что «медицина стала другой».
Однако почему она стала другой? Есть хороший пример с любимой всем зрителям «Доктора Хауса» волчанкой. Когда в 50х годах прошлого века появился преднизолон, это произвело революцию в выживаемости больных волчанкой и болезнями ее группы – аутоиммунных заболеваниях. Драматически увеличился срок их жизни и ее качество. Однако с появлением все более новых, в том числе самых современных средств вплоть до сегодняшнего дня вклад каждой инновации в улучшение ключевых показателей для пациентов не превышает 5%. Это полностью соответствует закону Парето, который гласит, что 80% результатов достигаются приложением 20% усилий.
Это и не позволяет нам рассчитывать на прорывы, позволяющие достичь драматического увеличения продолжительности жизни. Гениальные прорывы медицины второй половины 20го века уже сделали те самые 80% результатов.
Была введена в практику химиотерапия в онкологии, препараты «от сердца» — от бета-блокаторов до статинов, препараты от депрессии, произошла революция в подавлении иммунного ответа от вечнозеленого по сей день преднизолона до циклоспорина, подарившего возможность трансплантаций, в клинику вошли первые биопрепараты, были открыты янус-киназы и была выдвинута гипотеза про их роль в регуляции иммунитета.
Именно это и сделало сегодняшнюю и – на самом деле завтрашнюю медицину тем, чем она является. Новые препараты в подавляющем большинстве решают проблему в рамках горизонта тех самых 5%. Разумеется, родителям ребенка с орфанным заболеванием или пациенту с очень редким и злым раком появление препарата, дающего конкретно им шанс кажется чудом. Но с точки зрения массовой, рутинной медицины пространства для чудес нет.
Что поменялось с точки зрения практики в 21ом веке? Поменялись методы исследования, которые позволяют достичь более точной оценки состояния организма. Увеличилась панель показателей, которые мы измеряем. Увеличилась степень визуализаций разного рода, МРТ, КТ и так далее. Появилась роботизированная хирургия. Медицина стала гораздо точнее.
А к типам препаратов, изобретенным десятилетия назад, радикально расширился доступ во всем мире. Да и сами препараты расширили области своего применения в связи с тем, что новые типы исследований позволили более точно описать причины и природу целых групп заболеваний.
И это прекрасно. Но это с мыслью про «120 лет жизни» вообще никак не сочетается. А когда «свидетели прогресса» говорят, что прорыв будет достигнуть благодаря «приложениям» помогающим следить за образом жизни и управлению микробиотой, становится не только смешно, но и стыдно.
Медицина – это не чудеса, а система, эффективность которой прямо пропорциональна возможностям доступа к ней. Это, кстати, ковид неплохо показал, когда усложнил (а кое-где и убил) нормальную медпомощь, что сразу привело к взрыву смертей от рака – нелеченного и недиагностированного и массы рутинных заболеваний.
– А генетика? На уровне генной инженерии разве нет прорывов?
– Чтобы посмотреть на поток обещаний в этой области реалистично, нужно вспомнить историю вопроса. Первые опыты генной терапии – это конец XX века. Тогда не было тонких инструментов анализа воздействия. Это привело к ряду значительных провалов в экспериментах на людях, когда пациенты – это были дети – погибали от непрогнозируемых побочных эффектов при не всегда этичном поведении экспериментаторов. Это заставило тогда отказаться от продолжения исследований и вдобавок сильно ужесточить регуляторный надзор. Сейчас идет повторение уже на более прецизионных, более тонких инструментах, того, что проходили, да не прошли 30 лет назад. Драматических побед нет. Есть обещания «вот-вот» их достичь. Это касается и группы технологии CRISPR например, безусловно очень перспективных.
То, что пришло в клинику, а не осталось в эксперименте — геннотерапевтические препараты, начиная с Золгенсмы и еще пяток в этой же линейке – стали памятником слома ключевой оптимистической тенденции в истории человечества. «Инновации – да, дорого и недоступно. Зато повторение технологии и ее массовизация удешевляет доступ и открывает технологию для пользы всех слоев общества». Собранные по «технологии Золгенсмы» препараты от бета-талассемии и гемофилии стоят сильно дороже Золгенсмы.
И эта тенденция распространяется на другие типы препаратов, в том числе разработанные десятилетия назад но по разным причинам оставшихся тогда в резерве «фармы». Нерв в мировом здравоохранении не то, что придет генная терапия и всех осчастливит. А то, что врачей нет. Сотни тысяч незанятых вакансий врачей по всему миру создают проблемы с доступом к рутинным процедурам, доступным, казалось бы, уже десятилетия. Плюс, повторюсь, цены сформированные по (вот уже где инновация трансформирующая так трансформирующая появилась в 21ом веке) по принципу WTP – Willingness to Pay. Это максимально возможная цена, которую «клиент» — то есть система здравоохранения – могла бы заплатить за продукт, вне зависимости от его себестоимости, инновационности и затрат на разработку.
В результате в ранее передовых системах здравоохранения не хватает бюджета ни на что. Что создает перелом по ожидаемой продолжительности жизни: если с 50-х годов она только росла, то в 20-м году, частично из-за ковида, частично потому, что система здравоохранения ослабевает, где-то начался процесс сокращения ожидаемой продолжительности жизни, а где-то она просто встала.
В реальном здравоохранении, а не в вымышленной «медицине далекого будущего», вопрос заключается в том, что т.н. «обычные люди» рискуют потерять доступ к массовой доступной медпомощи. Удивительным образом в России например, или в Бразилии ситуация лучше, чем на Западе за счет «эффекта низкого старта». Мы продолжаем развивать массовое здравоохранение и потихонечку растить продолжительность жизни. Но – прогнозирую – и к кризису массового сегмента здравоохранения, подобного западному, мы придем быстрее. Не через десятилетия.
– И расширяя ваш ответ от медицины на все остальное, будущее может оказаться гораздо скучнее, чем мы представляем?
– Оно не столько скучнее, сколько существенно беднее. А бедность – сама по себе социальная болезнь с тяжелыми последствия. Все достижения прогресса, которыми нас балуют, по большому счету от богатства. От того, что каждое новое поколение живет в лучших социальных условиях, чем предыдущее. И больше имеет возможность тратить на всякие милые, но не критические для выживания вида вещи – вроде лечения орфанных болезней или экологии.
Если посмотреть на развитые страны в XXI веке, то новые поколения гарантированно живут хуже родителей. В том числе отсюда вся пропаганда экологичного подхода, мол, не нужна никакая собственность, а нужна шеринговая экономика. Концепция «этичного потребления» – это способ подсластить пилюлю. «Мы потребляем меньше, но нам и не надо».
– Цифровизация не изменила способ мышления, структуры сознания?
– Я думаю, что у незначительной доли изменила, но у 90% принципиально ничего не поменялось. Главное, что сделала цифровизация – это дала больше инструментов для контроля над людьми и тем самым сообщила большую устойчивость всем политическим режимам, буквально передала стабильность политическим системам по всему миру. Либералы любят рассуждать про то, как «цифра» помогает авторитарным режимам, но на самом деле системы цифрового контроля в Китае, Бразилии или ЕС с США имеют много общего в главном – они позволяют понимать, предсказывать и модерировать поведение граждан. Конкретные технологии – да, разнятся. Но принцип и цель едины. Андропов с его «мы не знаем страны, в которой живем», мог только гипотетически предполагать, что думает советский человек. А сейчас страновое начальство, любой страны, всерьез играющей в «цифру», может это знать достоверно.
– Искусственный интеллект, квантовый компьютер, термояд и так далее – все это в вашей картине будущего не настолько принципиально, чтобы привести к качественному скачку в социальных отношениях?
– Для меня основной трансформирующий момент именно в контроле и управлении поведением. Плюс старение общества, уменьшение того, что у нас принято называть пассионарностью. Это ведет к тому, что давление на элиты снизу очень сильно падает. Элиты не чувствуют, что им кто-то может бросить вызов внутри их стран. А если происходит какой-то сбой, как в истории с президентскими выборами в Румынии и «влиянием через тик-ток», элиты реагируют максимально жестко и последовательно. Не боясь возмущения масс.
А ведь весь социальный прогресс XX века был так или иначе связан с тем, что элиты боялись своих обществ, понимая, что, во-первых, в ситуации недостаточности мер контроля нужен диалог и то самое «представительство», а, во-вторых, как говорил наш замечательный вице-премьер, надо делиться.
Сейчас равно техноолигархи — новые «акулы капитализма» из США и бюрократы из Европы, какие бы сложные отношения у них не были между собой, – понимают, что делиться не надо, что никто их стабильному положению не угрожает и не может угрожать.
В результате ситуация идет в абсолютно марксистском ключе, – капитал стремится к монополизации, к сбору максимального количества ресурсов под свой зонтик и использованию их в своих интересах.
По тому же здравоохранению очень хорошо видно, как фармкомпании благодаря уникальным нормам прибыли сосредотачивают колоссальные ресурсы у себя, и тратят малую толику этих ресурсов для того, чтобы лекарства следующего поколения были еще более дорогими. Это рождает интересные аффекты вроде народной героизации убийцы главы крупнейшей медицинской страховой компании США. Такая память о террористах-социалистах 19-го века. Когда индивидуальный террор казался оптимальным выходом, потому что никакой другой диалог с элитами не представлялся возможным.
– С другой стороны, произошла же за счет технологий, как минимум, ротация. Все-таки нефтяные элиты, если мы берем экономику, сменили технофеодалы, о которых вы пишете.
– Что значит «сменили»? Они присоединились. Технофеодалы оперируют деньгами нефтяных элит. Крупнейшие инвесторы американского мегапроекта Stargate кто? Саудовские фонды. Они не сменили, они объединились. Подобная тенденция, кстати, роднит Россию со всем остальным миром. У нас основные инвесторы в «прогресс» – это тоже ресурсные компании и государственные банки.
– Хорошо. Вот есть один из сценариев: появление новой элиты на базе сегрегации как следствия использования искусственного интеллекта. Значительная часть общества окажется придатком цифровых технологий, деградирующим потребителем контента с отмиранием способности к труду. И будет техноэлита, которая за счет своих способностей, воображения, интеллектуальных навыков будет задавать целеполагание искусственному интеллекту. Вы считаете это совсем сказочным сюжетом?
– Хороший сценарий для «фильма Netflix». Роль же элиты – в первую очередь не «воображением» работать, а концентрировать ресурсы для обеспечения воспроизводства себя в качестве элиты. Элита в среднем – победитель в игре в «Царя горы», а не особые визионеры, которые какие-то ценности кому-то задают. Ценности являются одним из инструментов господства элит. Надстройка, в прежней марксистской терминологии.
Понятно, что искусственный интеллект внесет свой вклад в глобальный процесс увеличения неравенства, это неизбежно и даже не скрывается. Но искусственный интеллект – это один из моментов. Мне очень нравится, что Вэнс (прим. вице-президент США) по этому поводу говорит. Он говорит: а чего волноваться? Давайте думать не о том, кого лишит работы искусственный интеллект, а о том, как он создаст работу простым людям – от шахтеров до охранников дата-центров и электростанций. Потому что искусственный интеллект нужно снабжать электричеством, значит, нужны природные ресурсы, инфраструктура и так далее. Богатых старичков нужно в больничках переворачивать, поэтому в медицине появятся миллионы рабочих мест в области ухода за престарелыми. Нисколько не иронизирую, просто пересказываю отчет McKinsey по поводу будущего рынка труда.
Мир не будет веселым, это правда. Искусственный интеллект зафиксирует доминирующее положение глобальной олигархии типа саудовской королевской семьи и разного рода уорренов баффеттов и их наследников. Но капитализм и не должен создавать счастье человечества. Капитализм не должен двигать научный прогресс ради научного прогресса. Капитализм не должен отправляться к звездам ради звезд. Капитализм должен создавать прибыль капиталистам. Вот он это и будет делать. А искусственный интеллект, как превосходный инструмент капитализма, ему в этом сильно поможет.
– И какого-то класса, который будет претендовать на роль контрэлиты в этой ситуации, не появится?
– Думаю нет в силу того, что уже обсуждалось – высокая эффективность надзорной функции цифрового мира плюс стареющее малопассионарное общество. Поменять это может либо по-настоящему активная (во много раз сильнее чем сейчас) миграция, либо «искусственная матка» – появление значительного числа молодых людей, которые смогут переломить нынешние демографические тенденции развитых стран. Мы же все-таки про будущее – «человек из пробирки» как раз про это.
– Почему, на ваш взгляд, советская фантастика настолько оптимистична? Под давлением идеологии?
– Коммунизм – это молодость мира, левые надеялись на то, что человечество в лучшую сторону двинется, к звездам полетит.
В чем была практическая привлекательность левой идеи? В том, что вчера ты в своей Латинской Америке возделывал маис, а твои дети пошли в университет. Вот что обещали левые. Они обещали эмансипацию человека от тяжелого физического труда в пользу экономического преуспеяния, благосостояния. И это было тем самым счастьем человечества. Освобождение человека ради мечты о свободном творческом поиске, буквально «о звездах». Так выглядела марксистская утопия.
Новые ответы не предусматривают «свободы ради мечты». Либо «не в деньгах счастье, неважно, сколько ты зарабатываешь. Важно потреблять ответственно, есть тараканов и беречь природу». Либо «нужно просто быть богатым». Не важно как. Важно, чтобы ты имел возможность демонстрировать следы и признаки своего богатства через соцсети.
Это удивительным образом роднит наших инфоцыган, которых сейчас активно государство взялось наказывать, с какими-нибудь Эль-Чапитос в Мексике или «стартаперами, продавшими за триллиард пульсомерку в разделе Wellness на Googleplay». «Признаки и следы» богатства транслируемые просто разные, но императив к демонстрации превосходства через модель потребления одинаковый.
Являются ли эти идеи привлекательными для широких масс? Мне кажется, нет. Могут ли широкие массы вернуться к классическому левому «а давайте мы отберем у олигархии чуть-чуть денег и распределим между собой, и снова получим шанс на свободу-счастье»? Учитывая старение населения и доминирование инструментов контроля скорее, нет. Хотя сейчас на подъеме оказываются не только правые в политике, но и потихонечку нащупывают перспективу, возвращаясь к истокам, классические левые.
– Но ведь и капитализм где-то, наверное, до конца холодной войны был при всех ожиданиях ядерного апокалипсиса довольно оптимистичен. Большинство верили в прогресс, в то, что наши дети будут жить лучше нас…
– В каждом поколении дети жили лучше. И в капитализме, и в социализме. Просто у социализма это раньше и закончилось, в результате социализм рухнул. А через некоторое время выяснилось, что и в капитализме дети начали жить хуже, чем предыдущее поколение. Я думаю, это связано с отсутствием той самой конкуренции – когда конкуренция систем приказала долго жить, капиталу перестало быть нужно быть лучшей версией себя. Ради чего делать так, чтобы следующее поколение простых граждан жило лучше, чем предыдущее?
Надо понимать, что при всей интенсивности геополитического противостояния между США, Китаем или Россией нет принципиального спора о пути развития человечества. Конкуренция сводится к желанию справедливо переконфигурировать места за столом для одних и сохранить доминирование для других. А общий «стол» – капиталистическая экономика.
– Регионализация мира не приведет к такому уровню конкуренции, как конкуренция систем?
– Вопрос не столько в кризисе глобализации, вопрос в том, что глобализм 91-го года через 30 лет выдыхается, и на его смену пробует родиться новый глобализм. Джей Ди Вэнс в Париже на саммите по «устойчивому развитию ИИ» высказался очень четко и честно: искусственным интеллектом должны владеть американские компании. Американские компании будут производить сервисы и приложения на базе своих моделей, а остальные должны их покупать. Буквально, ваша задача, дорогое человечество – освободить ваше страновое регулирование от всего, что может помешать торжеству искусственного интеллекта в исполнении американских компаний.
Это и есть новая форма глобализма. При этом конкуренция от других сторон будет искусственно сдерживаться. Путем запрета на поставки необходимых для поддержания цифровой инфраструктуры чипов, путем запрета на распространение моделей и платформ и так далее.
– То есть новый глобализм будет более имперским?
– Да. Это буквально «техноимпериализм».
– А что-то ему может противостоять? Китай, Россия, кто-то еще? Предложить некую альтернативную идею?
– Идей пока не предлагается. Предлагаются альтернативные технические решения типа DeepSeek. Уверен, что аналогичные решения, собранные в логике «голь на выдумки хитра» – как эффективно конкурировать с американцами, когда они не допускают и мысли о честной конкуренции – будут выдвигаться и китайцами, и нами, и индийцами.
Но альтернативных моделей не просматривается. Это как чемпионат по футболу. Все играют в футбол. Могут «Крылья Советов» конкурировать с московским «Спартаком»? Если соберутся, то могут – и дать бой, и даже, если звезды сложатся, выиграть 5:0, а там – и чемпионат, как в свое время «Лестер» в Англии сделал. Но это все равно будет игра в футбол.
– Возможно ли при всем этом появление какой-то большой идеи, которая выведет человечество из тупика? Потому что все, что мы говорим, это определенный образ тупика. Если говорить о набросках этих идей, которые возникают в разных футурологических концепциях, их несколько. Одна из них – это космос: большие ресурсы направляются на космос, и космос как бы становится большой идеей, которая позволяет создать новый вектор. Вторая идея более, может быть, реалистичная или симпатичная. Это восстановление экосистем – большие программы, которые восстанавливают не только сегодняшнюю флору и фауну, а биоразнообразие прошлого.
– И с генами, и с космосом мы сталкиваемся с проблемами, которые пока выглядят технически плохо решаемыми. Космос: при настоящем уровне развития материалов отправка людей на другие планеты невозможно, потому что космическое излучение, как считается, любой биологический объект будет медленно убивать. А учитывая время, которое нужно на космическое путешествие, это дорога в один конец – на тот свет.
Проблему эту в 50-60-е годы обозначили. Решить ее пока не получилось. Поскольку эта проблема не решена, денег на космос тратится значительно меньше, чем могло бы. На системы распознавания лиц, на всякого рода цифровой контроль тратится денег больше.
Что касается генетики, там проблем не меньше. Обозначу главную. Ген не равен признаку. Вернее, соотношение ген-признак существенно сложнее, чем это кажется в рамках школьного курса биологии. Это называется «плейотропность». Один ген может участвовать в формировании множества признаков. Каждый признак может формироваться при участии множества генов и других факторов. Грубо говоря, нельзя добавить человеку некий ген, чтобы он стал умнее, лучше, приобрел новые качества. Или заставить выключится другой ген, чтобы человек не заболел чем-то гарантированно. Например, есть некий ген X – он доказано коррелирует с риском, скажем, рака легких. То есть у половины носителей этого варианта гена гарантированно возникает рак. Мы его «выключаем» (сейчас мы это умеем) и получаем особь, полностью защищенную от рака легких определенного типа, но в 8 случаях из 10 нам особь эта дает тяжелую шизофрению. И вот что с этим делать у нас даже гипотез нет в силу драматического недостатка понимания механизмов. Обещают, что эту проблему может ИИ попробовать решить. Но посмотрим – пока нет.
Мы пришли к принципиально нерешаемым здесь и сейчас техническим ограничениям в ключевых направлениях развития. Мы не можем в настоящий момент поменять человека – «собрать» его под задачу. Мы не можем отправить его к Альфа Центавра. Вот он — тот самый тупик, о котором вы говорите.
– Еще один сценарий – это океан.
– Мне кажется, что мысль «а давайте жить под водой» – не очень перспективная с точки зрения глобального объединения человечества.
– А восстановление экосистем?
– А обычного человека как это радует? Ну, есть динозавр в зоопарке, а не только тапир. Это круто конечно, но недостаточно для сверхидеи. Сейчас зеленые по всему миру в кризисе. Феномен «зеленых» в политике – это тоже следствие богатства. В логике «экономика развивается, мы богатеем, давайте будем богатеть ответственно». Сейчас скорее беднеют, а беднеть ответственно и богатеть ответственно – это, мягко говоря, разные вещи.
Обеднение значительных масс населения в развитом мире при концентрации ресурсов в руках новой олигархии будет формировать образ будущего на ближайшие десятилетия.
Мы находимся в межеумочном, «промежуточном» состоянии. Тут – технические ограничения понятных и привлекательных путей развития, там демографический кризис и снижение пассионарности, здесь – эгоизм элит и так далее. И на ближайшие годы состояние непонимания, куда человечеству вообще стоит идти – неизбежная повестка дня.
