Skip to main content

Месяц: Январь 2025

Экологическая деятельность российского бизнеса: реальные проекты или гринвошинг?

Опубликовал editor, . Категория: Исследования, Актуально, Бизнес и общество, Экология и климат.

ЦСП «Платформа» представляет исследование «Экологическая деятельность российского индустриального бизнеса». В докладе фиксируются основные угрозы для окружающей среды и общее состояние экологии в восприятии россиян, ранжируются экологические проекты и программы компаний, приводятся позиции ключевых экспертов-экологов в отношении деятельности бизнеса.

В чем уникальность исследования? На основе экспертных оценок и анализа открытых источников были проанализированы реальные (проинвестированные) проекты и программы крупного российского индустриального бизнеса в области экологии за 2024 год. Особую актуальность докладу придают события, происходящие на побережье Черного моря, которые повысили запросы общества на прозрачность и ответственность деятельности компаний, в том числе в рамках экологической повестки.

Алексей Фирсов, генеральный директор ЦСП «Платформа»

«В исследовании мы решали две задачи: создавали основу для регулярной фиксации общественного мнения по вопросам экологии и, в анализе бизнеса, выделили группы компаний в зависимости от их реального инвестиционного вклада в экологическую деятельность: не декларации, намерения, отчёты и так далее, а «железо» — конкретные действия в регионах производственной деятельности».

Методы исследования 

▪ всероссийский онлайн-опрос 1600 респондентов – россияне в возрасте от 18 лет, выборка квотирована по социально-демографическим параметрам, федеральным округам и типам населенных пунктов;

▪ 15 экспертных интервью (экологи, географы, климатологи, представители общественных и природоохранных учреждений);

▪ анализ открытых данных по деятельности 30+российских крупных промышленных компаний за 2024 г.;

Ключевые выводы 

▪ Средняя оценка текущего состояния экологии в стране – нейтральная, с незначительным смещением в позитивную зону: 6,3 из 10 баллов.

▪ Молодежь настроена более критически, например, оценку 4/10 чаще давали респонденты в возрасте от 18 до 34 лет, а люди от 35 лет и старше чаще всего ставили 7/10.

▪ Доля россиян, считающих, что экологическая ситуация в их регионе за последние 5 лет ухудшилась (37%) превышает позитивную оценку(26%), треть россиян (33%) считают, что ничего не изменилось.

▪ Топ-5 источников экологических угроз для страны в восприятии населения выглядит следующим образом: выбросы от промышленного производства (62%), сфера ЖКХ (41%), вырубка лесов и лесозаготовка (40%), транспорт (34%), результаты деятельности населения (27%).

▪ Происходит дифференциация бизнеса по критерию вовлеченности в экологическую политику.Выделяется группа лидеров, которые реализуют масштабные проекты за счет значительных инвестиций и характеризуются многовекторностью работы и широкой панелью инструментов. Есть группа компаний, которые ведут достаточно активную деятельность, но направленность инвестиций значительно сужается. Третья группа – компании, которые нацелены на выполнение плановых показателей, установленных законодательством.

▪ Ключевые проекты российских компаний, отмеченные экспертным сообществом как «якорные», наиболее важные с точки зрения снижения негативного воздействия на окружающую среду (проекты расставлены по степени упоминания в экспертной среде):

1. «Норникель» – «Серная программа 2.0»,модернизация Надеждинского металлургического завода (инвестиции: более 180 млрд руб. Ожидаемое снижение объемов выбросов с 1,8 млн. тонн до 1 млн. тонн диоксида серы в год по завершению);

2. «Газпром нефть» – система очистки стоков«Биосфера» на Омском нефтеперерабатывающем заводе (инвестиции: более 19 млрд руб. Ожидаемая очистка воды от примесей почти на 100% для ее повторного использования в производственном цикле);

3. РУСАЛ – экологическая реконструкция Красноярского алюминиевого завода (Инвестиции: ~100 млрд руб. Ожидаемое сокращение выбросов фтористого водорода на ⅔ и исключение выбросов смолистых веществ и бензапирена в атмосферу);

4. «Северсталь» – комплексная модернизация «Череповецкого металлургического комбината (а (строительство комплекса по производству окатышей, инвестиции: ~97 млрд руб.; ожидаемое снижение объемов выбросов загрязняющих веществ на 96 тыс. тонн, парниковых газов – на 2 млн тонн);

5. «Росатом» – система по обращению и ликвидации наиболее опасных объектов накопленного вреда (площадка бывш. «Усольехимпрома»: демонтировано более 90% от общего объема надземных и подземных частей зданий и сооружений; отходы из всех емкостей в Цехе 94 изъяты и перемещены в безопасную тару);

6. СИБУР – комплекс мероприятий по сокращению объема забора воды и очистки выбросов в атмосферу («СИБУР-Химпром», «СИБУРКстово», «Томскнефтехим», «Воронежсинтезкаучук» и др.);

7. «Магнитогорский металлургический комбинат» – модернизация агломерационного производства (комплекс экологических мероприятий по снижению загрязнения атмосферного воздуха атмосферу).

▪ Ключевые предложения экспертов для бизнеса по обеспечению системной работы для достижения амбициозных результатов: проведение фундаментальных исследований; организация мониторинга и оценка воздействий на окружающую среду; поддержка локальных инициатив и инфраструктуры; внедрение комплексной системы управления окружающей средой.

Подробнее в материале:

ekologiyaСкачать

«Сила. Правила. Успех». Авторская колонка Павла Безручко о подходах к изучению корпоративной культуры и трендах развития внутренней среды компаний

Опубликовал editor, . Категория: Корпоративные практики, Экспертные позиции.

Экспертные коммуникации ЦСП «Платформа». Авторская колонка Павла Безручко, управляющегопартнера «ЭКОПСИ Консалтинг», бизнес-консультанта, председателя экспертного совета конкурса управленцев «Лидеры России». Материал подготовлен в рамках масштабного исследования корпоративной среды российского бизнеса.

Типологии и подходы

Культура организации – многогранное понятие. Подходов к классификации культур много, и они принципиально не сводимы к одному. Если понимать корпоративную культуру как набор ценностей, влияющих на стратегию и взаимоотношения с персоналом, партнерами, обществом, то можно сослаться на известную типологию «Спиральной динамики» Дона Бека и соавторов, усовершенствованную президентом «ЭКОПСИконсалтинг» Марком Розиным. 

1. Культура выживания – это фактическое отсутствие единых ценностей, забота о собственном выживании, примитивный прагматизм.

2. Культура принадлежности – это патриархальность, командность, забота. 

3. Культура силы – авторитарность, нацеленность на результаты и подвиги. 

4. Культура правил – фокусировка на стандартах и регламентах, сотрудники воспринимаются как винтики в большом механизме. 

5. Культура успеха – амбициозность, инициативность и целевые показатели. 

6. Культура возможностей – предпринимательство, инновации и дух экспериментаторства.

7. Культура синтеза – гипотетическая культура, объединяющая достоинства предыдущих.

Эти типы описывают состояние большинства российских компаний. Реже всего встречается культура возможностей. Я не видел культуру синтеза (она гипотетическая). Остальные культуры можно наблюдать чаще. Особенно тройку «сила», «правила», «успех». Эта одна из самых популярных в профессиональном сообществе классификаций, но совершенно необязательно основываться именно на ней.

В качестве отправной точки рассуждений о культуре можно взять компетентностный подход: проанализировать, какими ценностями реально обладают наиболее результативные сотрудники и руководители. Иначе говоря, какие ценности действительно работают, ведут к успеху (а не только декларируются). Можно пойти путем Netflix и отталкиваться от действий, за которые в организации хвалят, удерживают, продвигают или увольняют. К примеру, два года назад наша компания таким образом оценивала собственную идентичность. Это тоже нормальный, прагматичный путь. 

Теперь самый интересный вопрос: дает ли определенный тип культуры какие-либо преимущества для бизнеса? Если кто-то ответит: «Да, однозначно!», – это обман, и я первый подниму руку и спрошу: «Дайте почитать методику». 

В чем сложность?

К сожалению, несмотря на огромное количество типологий и моделей, на которые можно наложить анализ отдельной компании или целой страны, обобщающих выводов о корпоративной культуре российских компаний сделать нельзя. Он будет стереотипным и основан на небольшом количестве данных, потому что серьезных исследований довольно мало.

Соответствие среды и культуры

Эффективная, развитая, сильная – описывать таким образом корпоративную культуру означает вступить на зыбкую почву. В каких единицах это измерять?

Допустим, компания Х привлекает и удерживает квалифицированные кадры, демонстрирует быстрый рост, получает стабильно высокую прибыль. Многие мечтают там работать ради опыта, знаний, строчки в резюме, причастности к масштабным задачам. Но первое лицо при этом – управляет ей в стиле, близком к военному командованию. Это я, кстати, описал Amazon и Джозефа Безоса в недалеком прошлом. Как назвать такую культуру: развитой или неразвитой? И, самое главное, в чьих глазах – менеджмента, акционеров, государства, сотрудников?

Разговор о превосходстве того или иного типа мне кажется бессмысленным. Это недоказуемо. Можно ли говорить о том, что в конкретных обстоятельствах корпоративная культура становится драйвером или стоппером эффективности и развития? Безусловно, да.

Здесь может быть довольно много парадоксального. Изменились рыночные условия, и вчерашний чемпион оказывается «на нуле», а давний аутсайдер выходит вперед, причем за счет особенностей, которые ранее считались минусами. Пример: сейчас в России ведущим заказчиком в разных сферах становится государство. Организации, близкие по ценностям, лучше других найдут взаимопонимание с госструктурами. Кроме того, у них лучше сформирована специфическая компетенция работы с ведомствами, осваивания государственных денег и отчетности.

Когда компания производит однотипную продукцию и умеет работать по четким стандартам – кажется, что лучше и не придумаешь, отличный, устойчивый бизнес. Но если вокруг инновационная среда, это окажется стоппером. Поэтому я сторонник подхода, что культура – это не набор абстрактных или модных характеристик. Это соответствие рыночным вызовам, угрозам или возможностям среды, в которых работает организация.

Неизученная территория 

Теоретически можно провести отраслевой анализ и попытаться определить, как культура влияет на бизнес. Взять, к примеру, компании нефтяного рынка и провести регрессионный анализ ключевых показателей – поставить вопрос, что их предсказывает: тот или иной тип культуры, и наряду с этим – другие возможные причины упадка или процветания: коэффициент износа оборудования, разведанные запасы, лоббистские возможности, структура клиентской базы и т.п.. Затем оценить роль каждого из них. Это будет более-менее научный подход, но такими исследованиями, насколько мне известно, никто не занимался. Это неизученная территория. 

Есть вещи, которые в той или иной степени сказываются на бизнес-показателях, но не полностью тождественны с культурой. В частности привлекательность бренда работодателя и вовлеченность персонала. Можно сделать замеры по скорости и стоимости найма, учесть текучесть и убедиться, что влияние того или иного типа культуры на выручку, долговую нагрузку или стоимость акций есть. 

Я лично наблюдал огромное количество историй, когда с заменой менеджмента культура менялась очень быстро и существенно. Где была свободная среда, наступала дисциплина, личные отношения заменяла логика «только бизнес». 

Есть отраслевые или цеховые сходства. Скажем, нечто общее между «Яндексом» и «ВКонтакте». На рынке труда айтишники в дефиците, компании готовы под них подстроиться. В галстуке и по часам в офис приходить не нужно, главное – писать хороший код. Но различий может быть больше. Они определяются тем, кто сейчас у руля и какие порядки устанавливает.

Тот же «ВКонтакте» под руководством Дурова и нынешних управленцев – разные компании. Если высший топ-менеджмент меняет стратегию, операционный бизнес, культуру, через 2-3 года компанию можно и не узнать. Иногда достаточно поменять генерального директора. Согласен отчасти и с тем, что многое – вопрос веры. Можно верить в холакратию, бирюзу, самоуправление, и каждую из моделей сделать сравнительно эффективной при наличии упорства и здравого смысла. Равно как и регулярный менеджмент. 

В центре – человек

Что общего сейчас в размышлениях организаций о своих корпоративных культурах? Прежде всего, тренд на Человекоцентричность. Это часть мировой моды, которая поставила индивидуума, его цели и интересы в центр всего. Нужно быть толерантнее, уделять человеку больше внимания, давать больше свободы: меньше боссов, меньше уровней иерархии, потому что это несовременно и не круто. 

Второй фактор, более прагматичный, – острый дефицит квалифицированных кадров. Борьба идет за самых талантливых и компетентных специалистов. А порой – и просто за то, чтобы было кому работать. Конкурировать исключительно на уровне зарплат очень дорого, поэтому в ход идут нематериальные стимулы. 

Следующий этап после найма – конкуренция за удержание. В адаптацию вложены ресурсы, сотрудник должен принести какую-то пользу, прежде чем уйдет в другое место с повышением.

Сейчас мы находимся на пике этого тренда (Человекоцентричности). Думаю, что через некоторое время он сменится. Останется больше прагматики, меньше шума и популизма.

Александр Белоусов: «Точка невозврата в городском конфликте – игнорирование позиции протестующих»

Опубликовал editor, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Городские конфликты (как правило, связанные с застройкой, местной экологией, малым бизнесом и так далее) – единственная легитимная форма общественного конфликта в России. Федеральная власть воспринимает их в целом нейтрально: видит и риски «раскачки лодки», и форму контроля за региональными властями, поэтому настроена на уступки и поиск компромисса. В таких конфликтах не выдвигаются радикальные политические лозунги, более того, в ряде случаев протестующие обращаются к федеральному центру за поддержкой против «своеволия местных властей», реализуя модель доброго царя и злых наместников. В некоторых случаях такие ситуации приводят к серьезной перезагрузке отношений региональной власти с обществом, как это произошло в Екатеринбурге: конфликт приобретает продуктивные черты, становится, по экспертному определению, «учредительным». 

Механику, внутренние механизмы таких конфликтов мы разбираем с политологом, заведующим Лабораторией социально-политических коммуникаций ИФП УрО РАН Александром Белоусовым, чья команда провела исследование по гранту РНФ «Городские конфликты и стратегии поддержания общественного согласия: сравнительный анализ». Беседовал руководитель ЦСП «Платформа» Алексей Фирсов.

– Александр, расскажите про ваше исследование о городских конфликтах.

– Только что мы закончили очередной его цикл. Проводили его в нескольких городах России, где-то порядка 20 экспертных интервью в каждом городе. Это были Иркутск, Новосибирск, Улан-Удэ и, неожиданно, Калуга. Почему она возникла, я объясню чуть позже. Пятый город, который мы тоже изучаем, поскольку там находимся – это Екатеринбург. Мы разработали собственные методики и старались проводить интервью преимущественно с организаторами протестных акций и с представителями власти.

– Насколько охотно власть шла на разговоры о конфликтах? Для нее эта тема не слишком токсичная? 

– По-разному. Где-то охотно, где-то неохотно. Где неохотно, приходилось какое-то минимальное давление оказывать. Ведь если власть не будет принимать участия в этих исследованиях, в них будет представлена только точка зрения протестующих – что власть ничего не делает, поэтому они протестовали. И чем дальше мы работали, тем больше власть была заинтересована, чтобы мы эти исследования проводили. Потому что они в этом, я совершенно четко заявляю, ничего не понимают. Для них любой конфликт, который чуть-чуть выходит за рамки ничего не значащего события, превращается в головную боль. 

– Он превращается в головную боль, потому что работает система «Инцидент», потому что все конфликты, даже небольшие, попадают в мониторинг администрации президента. Потому что сразу звонят. Эта система в России скорее играет на руку инициаторам конфликта, поскольку для них попадание в федеральную информационную систему гарантированно.

– Я аккуратно по поводу этой системы выскажусь. Может быть, сама система инцидент-менеджмента для своих целей, для того чтобы око Москвы видело каждую маленькую болячку, которая может превратиться в большую проблему – это адекватный инструмент. Но если говорить в целом, эта электронная цифровая система оценки рисков в регионах, в территориях, в городах заменила собой любую другую оценку рисков. То есть любой риск сейчас рассматривается с точки зрения «это дало выхлоп или нет». 

– Медиакратия. 

– Интернетократия, цифрократия. И они игнорируют то, что происходит в поле, на земле. Для них большинство городских конфликтов – это какие-то мелкие события. Они происходят постоянно. Но иногда они превращаются в нечто наподобие «сквера».

– Екатеринбуржского? 

– Да. 

Что такое учредительный конфликт

 – Как правило, конфликт окружен негативной коннотацией, конфликты – это плохо, надо избегать конфликтов. Но, может быть, на городском уровне, по крайней мере, на локальных уровнях конфликты выступают определенными драйверами развития на территории?

– Чаще всего конфликты нельзя оценивать, как какой-то позитивный способ развития. В Новосибирске есть такой исследователь, Ирина Скалабан. У нее достаточно уникальная методика, она проводит исследования только в Новосибирске — насчитали более 300 городских конфликтов. Мы с ней беседовали, она сказала, что в 95 процентов случаев эти конфликты развиваются не по принципу win-win, а win-lose. Есть выигравший, есть проигравший. Если 95 процентов так развивается, это, наверное, не самый лучший способ развития. Это первое. 

Второе. Часто блокируются реально какие-то важные социальные объекты. В том же Иркутске, где не могут построить нормальный туберкулезный диспансер семь лет. Если посчитать, то цена этого конфликта – уже потерянные людские жизни. Разве это хорошо? Нет, ничего хорошего в этом нет.

Но позитивные моменты конфликтов можно видеть на примере Екатеринбурга и Новосибирска, где были учредительные конфликты. Учредительные конфликты – это большие конфликты, в рамках которых чаще всего власть проигрывает, протестующие одерживают победу, и после этого переучреждаются взаимоотношения между властью и обществом. И там отношения начинают строиться совершенно по-другому. 

Можно сказать, что эти конфликты оказывают положительное влияние. На примере того, как в Екатеринбурге кейс Сквера повлиял на действия власти.

– Что случилось с властью? И с какой властью – региональной или муниципальной? 

– С муниципальной. Региональная власть от этих конфликтов и ситуаций старательно отходит. Это отдельная проблема того, что происходит в рамках вертикали власти. Об этом тоже нужно разговаривать.

Что произошло? Там поменялся мэр города. То есть в 2019 году весной был один мэр, а ближе к зиме другой – Алексей Орлов. Одна из проблем, которую ему приходилось решать – что делать с этим всем протестным наследием. И они выработали совершенно другую модель взаимодействия с общественностью, с критиками, с протестующими. Развернулись к ним лицом, пошли на достаточно тесные взаимодействия. И напряжение значительно снизилось. 

– За счет чего снизилось? Встреча с гражданами, повышенная эмпатия, новая искренность? 

– Они занялись снижением конфликтности. Что они для этого сделали? Общественная палата города Екатеринбурга, в которой я имел честь состоять, совершенно своей функции не выполняла. Поэтому они создали параллельный орган, настоящую общественную палату. Назвали его «Совет неравнодушных». К этому названию приклеились слова «граждан», или «горожан» и так далее. 

И на этой площадке мэр собирает регулярно, где-то раз в полгода, реальных лидеров общественного мнения. Критически настроенных. Так скажем, умеренно критически. Он их собирает, он с ними беседует, он в их доступе, они могут сказать ему все, что угодно. Ставятся какие-то актуальные темы, они беседуют, и в целом публика понимает, что диалог идет, можно прийти и задать вопросы. В итоге протесты снижаются. 

– А модератор этого диалога кто? Кто-то же должен занимать равновесную позицию – вот есть мэр, есть граждане. Или администрация выполняет роль модерирования? 

– Она выполняет роль этого модерирования. Видимо, выполняет так, что участвующих это устраивает. И нареканий к ведению не было. Не было хлопанья дверями. Есть какие-то сожаления, что «меня туда не взяли», такое я слышал. Но такого, чтобы люди были недовольны, нет. 

– Запомним «учредительный конфликт», в моем лексиконе новое словосочетание, спасибо. И Екатеринбург – тот случай, где мы получили кейс такого учредительного конфликта.

– Совершенно верно.

– Здесь многое в очень сильной степени завязано на характере, на менталитете. Слово конкретного чиновника, мэра. Это же не системная история. Поменяется мэр, у него будет другой взгляд. 

– Да, она не закрепляется, она ситуативна. Более того, в этих учредительных конфликтах, и это тоже выявили наши исследования, есть определенный срок действия.

– Пока энергия этого конфликта и социальная память сохраняются? 

– Да. В Екатеринбурге сейчас, спустя пять лет, сохраняются. Хотя уже стали пореже собираться эти Советы неравнодушных граждан, но инерция есть. А есть кейсы, когда сначала отношение к конфликту поменялось, а потом вернулось все обратно. Например, Иркутск. Сейчас я могу в датах ошибаться – в 2006-м примерно году был громкий кейс, учредительный конфликт вокруг Байкала, когда Путин отодвинул на 200 или 300 километров нефтяную трубу, которую хотели рядом провести. Все там поменялось, власть развернулась лицом к людям. Но когда мы туда приехали в 2023 году, разговаривали с чиновниками – с городскими, с региональными, отношение к протестующим уже было совершенно другое. Стигматизирующее. Стигматизация протестующих – это когда к ним относятся как к каким-то ненормальным, неправильным, принижают. Тоже отдельная тема.

– Городские сумасшедшие?

– Да. Или, например, их могут назвать градостроительными террористами. 

– Экологическими террористами…

– Экологическими, и так далее. Это все – первый шаг к непониманию. 

– Чиновники тоже поменялись? 

– Да. Как раз за этот срок, примерно за 10-15 лет, вымывается и весь слой чиновников, и весь слой активистов. 

Типология конфликтов

– Давайте поговорим о типологии конфликтов. Достаточно соблазнительно типологизировать конфликты по мотивам участников. Допустим, экологические конфликты, градостроительные конфликты, культурологические конфликты, культурные в каких-то символических местах. И так далее. Но в этой типологизации есть изъян. Он связан с тем, что очень много тематик смешиваются и проецируются друг на друга. Вот, допустим, сквер в Екатеринбурге – это был экологический конфликт или социальный конфликт? Или когда раздраженная общественность через какой-то повод просто выплескивает всю накопленную негативную энергию. То есть неважно даже, это конфликт вокруг московских отходов, как было под Архангельском, или вокруг сквера в Екатеринбурге. Но есть какой-то раздражитель, и он канонизируется в этой истории. В этой связи вопрос: настолько реальные мотивы протестующих совпадают с декларативными? Насколько вообще можно провести такую отраслевую типологизацию конфликтов? 

– Это очень хороший вопрос, и у меня есть свое мнение по поводу мотивов и типологизации. Поскольку мы работали в рамках строгой научной системы, для нас городские конфликты четко обозначены пространством города. Например, тот же Шиес или еще что-то, что происходит за пределами города – это, строго говоря, не наша тема. 

– …но в пространстве города возможно тоже очень много направлений. 

– Мне задавал такой же вопрос — по поводу экологических конфликтов — один из исследователей на конференции. Мы обнаружили, что 90 или 95 процентов – это конфликты, связанные со стройкой: что-то хотят построить, а люди этим недовольны. Для чистоты мы даже иногда используем термин «городские пространственные конфликты». А экологические конфликты, конфликты за культурное наследие –вынесли за скобки. 

Что касается экологического конфликта, экологической тематики, мы пришли к следующему выводу. Чаще всего в пространственных конфликтах начинает использоваться экологическая риторика. В особенности в конфликтах не в центре города, а где-то на окраинах. Почему? 

Большинство конфликтов на окраинах начинаются и разворачиваются по типу «not in my backyard», «только не в моем дворе». То есть «вы стройте это где-нибудь, только не у нас. Стройте там, сям, не у нас». Это главный мотив для людей, чтобы собраться и начать отстаивать свои дворы. Не за светлое будущее всего города они борются, а чтобы «эту штуку» не воткнули рядом с нами. Тубдиспансер, храм, мегаколонию, как это в Улан-Удэ и в Калуге происходит. 

Что происходит дальше? Если они начнут говорить: «Вы стройте это где-нибудь, только не у нас», они все городское сообщество не заинтересуют. Это мотив только для них, но не для всех горожан. Поэтому для того, чтобы склонить на свою сторону общественное мнение, они начинают выдумывать экологические мотивы и их вбрасывать. Потому что экологические мотивы универсальны для всех горожан.

Типичный пример: кейс строительства мегаколонии в Улан-Удэ. Там на окраине города хотят ее построить, людям это не нравится, хотя строят на расстоянии 3 километров от них. Что они сказали? С чем они пришли к горожанам? С тем, что будет вырубаться какая-то часть пригородных лесов. И для горожан действительно это может быть актуально и релевантно. 

– Вы считаете, что они это придумывают? То есть сидит там такой политтехнолог внутри протестующих и говорит: «А вот мы сейчас предложим им вот эту версию, экологическую». Активисты такие манипуляторы, или происходит подсознательная подмена мотивов? 

– Знаете, если в целом говорить про протестующих, я не питаю иллюзий. Это, с одной стороны, искренние люди, но они не чуждаются и манипуляцией. Если нужно, они могут начать спокойно манипулировать в целях защиты своих интересов. И это понятно. У них появляются менторы, у них появляется круг советников, которые им помогают. Это практически всегда происходит. 

– Откуда появляются?

– Ну вот живут люди в микрорайоне Энергетик в Улан-Удэ, рядом с ними начинают строить что-то. Они начинают собираться, как-то организовываться. 

– Как собираться? 

– Появляются активисты, они начинают общаться, они начинают собираться очно, они собирают всякие группы в чатах. И на каком-то этапе у них появляются менторы. У активистов ведь есть очевидные дефициты. Например, юридический: они понимают, что нужно начать бороться, и первое, что нужно сделать, какие-то бумаги куда-то написать. Но для этого нужна компетенция. Потихоньку подключаются специалисты. 

Вот эти специалисты-менторы могут оказывать влияние на многие параметры, и в том числе на выбор стратегии. Откуда берется здесь экологическая тематика, установить достоверно сложно… Сами они ее выбрали или кто-то им посоветовал, сказать невозможно. Скорее всего, и то, и другое. В случае Улан-Удэ это был один из аргументов, который был у них на столе. Но не важный. А в какой-то момент он стал самым важным. Поэтому на митинги, которые устраивали КПРФ, они пошли именно с этим главным аргументом, что нужно защитить леса городские, которые здесь будут вырубаться. 

Что влияет на развитие конфликта

– Вы обещали рассказать про Калугу. В Калугу-то как вас занесло, что там приключилось? 

– Случайно. Когда мы поехали в Улан-Удэ, узнали, что там текущий кейс этого лета – противодействие против объектов ФСИН, мегаколония так называемая. Обнаружили, что аналогичный кейс есть в Калуге. И мы решили сравнить, как развиваются протесты и там, и там, и от чего зависит их успех. Так мы оказались в Калуге. 

– И как? Разная динамика или генезис конфликта в Калуге и Улан-Удэ? Или они идут примерно по одной модели? 

– Они идут все-таки немного по-разному, преимущественно из-за действий властей. Основная разница между этими конфликтами состоит в том, что в Улан-Удэ к конфликту подключились коммунисты, они там находятся с региональными властями в серьезном противостоянии, у них там не на жизнь, а насмерть. 

В Калуге же взаимодействие коммунистов с региональными властями происходит по другому сценарию. Коммунисты хотели зайти в этот конфликт, но региональным властям удалось их убедить не участвовать. В итоге, у этого конфликта сейчас совершенно другая динамика. Это первое. Второе – менталитет. Все-таки менталитет калужан и улан-удинцев разный. Надо понимать, что это Бурятия, и там люди…

– Пожестче и агрессивнее? 

– Чтобы проиллюстрировать: я приезжаю в их аэропорт. И первое, что я вижу в аэропорте – плакат для участников СВО, которые прилетели: «С возвращением, воин». То есть тут сразу же – не солдат, не еще кто-то, а воин. Это архетип. Менталитет калужан, он все-таки другой.

Третья особенность: в Улан-Удэ густонаселенные микрорайоны, которые соседствуют со стройкой. А в Калуге три поселка. Совокупная численность этих людей не 10 тысяч, а 500 человек.

– А вот вступление в игру партий… как бы так выразиться, оппозиционными их не назовешь… в общем, партий, которые не являются партией «Единая Россия», оно как-то добавляет конфликтный потенциал, усиливает его? 

– По моему глубокому убеждению, это один из самых сильнодействующих факторов усугубления конфликта. Такую «партизацию» городских конфликтов мы наблюдали в четырех из пяти регионов.

В Иркутске и Новосибирске партия, которая активно включалась в такие конфликты, делала ее частью своей политической стратегии – это была КПРФ. В Новосибирске и Екатеринбурге это были, скажем так, партии и партийные структуры либерального толка. Там участвовало много яблочников и представителей спектра, которые близки к запрещенному в России Навальному (внесен Росфинмониторингом в список террористов и экстремистов – прим. ред.). 

– Но большую повестку они же не поднимают, все на уровне лозунгов? Это просто способ сказать «куда смотрит Кремль»?

– Там важно, что придает динамику этим конфликтам. Один из ключевых дефицитов у протестующих – это дефицит длинной воли. То есть, когда у тебя что-то хотят построить, и ты хочешь этому противостоять, нужно быть готовым заниматься этим. Примерно от двух лет, минимум два года. Можно и десять лет этим заниматься. «Партийцы» добавляют длинную волю.

Я думаю, что партийные структуры будут приходить в городские конфликты и больше с ними работать. К этому тоже нужно всем участникам быть готовыми.

Роль вертикали власти в конфликте

– А пытались вы моделировать конфликт? Если ввести такое понятие – «точка невозврата»? Что-то можно предпринять на ранней стадии, политтехнологически в том числе, чтобы конфликт не перерос в большое событие? 

– Точка невозврата – это, на мой взгляд, игнорирование позиции протестующих и демонстративное неуважение к их точке зрения. Точкой невозврата может стать, например, организованное властями общественное слушание, куда нагонят «нужных людей», и реальные люди будут этим возмущены. Поймут, что никто с ними разговаривать не хочет. После этого они будут биться до конца. Чтобы эту точку невозврата не проходить, надо быть готовым где-то искать компромисс. Нужно идти на какие-то уступки для протестующих. Быть готовым разговаривать. Часто переговоры как идут? Вот мы выбрали место, дальше кто там, политический блок мэрии, идите договоритесь с протестующим. Место будет это. 

– То есть ресурсные игроки привыкли к доминированию. Условно говоря, предприниматель хочет что-то построить, но он-то привык, что у него в компании железная дисциплина. Он сказал, все сделали. Он переносит модель управления своим активом на город. А поскольку город – среда более упругая, более свободная, точно не поддаётся такому жёсткому доминированию, возникает конфликт. 

– Всё верно, да. Мы же тоже привыкли, что у нас такая сейчас политическая ситуация, что конфликты вообще-то не приняты, политических конфликтов нет. А когда касается городских дел и какого-то строительства, оказывается, что здесь ситуация совсем не такая. На самом деле сейчас городские конфликты – это единственная площадка, где можно не соглашаться с властью и отстаивать свои права всеми доступными способами. 

– Даже с определенной вероятностью федеральный центр выступит здесь арбитром и не обязательно примет сторону региональной власти. 

– В том-то и дело. 

– А может, и арбитром не выступит. Скажет: «Решите вопрос. Нам шум не нужен. Тем более время сейчас непростое. Решите позитивно». 

– Что касается темы вертикали власти. Что происходит у нас часто? Нужно построить какой-то федеральный объект. Например, тот же объект ФСИН, стоимость достаточно высокая, 30 миллиардов рублей. Для Бурятии это ощутимый бюджет. Региональные власти пролоббировали, чтобы этот объект строился. Дальше они получают этот объект и просто спускают его на уровень города. «Это же ваша земля, люди ваши, вот и решайте».

А у городских властей нет компетенции, как вести себя в этой ситуации. Причем это наблюдается практически везде, где мы исследовали. Никто не знает, что такое городские конфликты и с чем их едят. Более-менее муниципальная власть натаскана на проведение выборных кампаний, потому что им это нужно делать с определенной регулярностью – городская дума, Заксобрания, губернатор, президент, Госдума… А городские конфликты либо мелкие и тлеют, либо крупные и случаются раз в 10 лет. Никто не знает, что с этим делать. А объект федеральный, ответственность высокая. Им это спустили, надо что-то делать. 

Региональные власти, как правило, «отскакивают» от этого, они не хотят брать на себя эти риски. Хотя именно у региональных властей больше компетенций по работе с рисками, по регулированию разного рода ситуаций. Их регулярно обучали, обучают и будут обучать. До городских властей федералы только сейчас дотянулись с этим обучением. И городские власти начинают изобретать велосипеды. Чаще всего эти велосипеды кривые и неправильные. Они записывают протестующих в городские градостроительные террористы: «Сейчас все проведем, все сделаем, а если что, всем тюрьма». 

Причем игроки, в чьих интересах эти объекты строятся, тоже отходят. ФСИН, например, нигде не принимает участия ни в чем. Тут тоже полным-полно дефицитов. Они не смогли сформулировать для людей, для горожан привлекательную идею того, что они делают. 

– Привлекательная идея строительства зоны – это, наверное, сложная история. 

– Я уверен, что в любом случае можно поработать над позиционированием тюрьмы, объяснением, что там будет… И работа со страхами и рисками. Почему люди против тюрьмы? Там огромный слой мифологии. 

Как сказал один из представителей властей, с которыми мы это обсуждали, люди свое представление о тюрьмах и колониях берут из фильмов и сериалов. То есть это наркотики каждый день, какие-то дроны, бомжи, убийства, насилие. И люди этого боятся. В случае с ФСИН они тоже не стали включаться, самоустранились, потому что у них нет такого навыка. Они не знают, что можно и нужно делать. Но есть кейсы, когда интересанты строительства объектов включались, и именно они урегулировали конфликты. 

– Например? 

– Например, в 2021 году рядом с Екатеринбургом, рядом с озером Шарташ, в экологической зоне был запущен торгово-логистический центр, который строил РЖД. Там назревал достаточно серьезный конфликт. Что с ним делать, никто не знал. Люди были против. Люди жили в поселке рядом с озером, а тут им РЖД какую-то станцию ставит непонятную. Приехали специалисты от РЖД, переговорщики, они с протестными лидерами вступили в контакт, разъяснили, куда-то их, возможно, свозили, показали аналогичные вещи.

Плюс дали «взятку инфраструктурой». Договорились о том, что «у вас будет логистический центр, а мы вам сделаем детские площадки, дорогу». В итоге это было реализовано. Это хороший кейс, это очень важная вещь, которая говорит о том, что включение инициатора строительства в процесс как правило позитивно влияет, и что есть корпоративные стратегии урегулирования и налаживания взаимоотношений с протестующими, которые позволяют этот протест сгладить. 

Второй такой кейс был в Иркутской области, уже после «учредительного конфликта» по поводу Байкала. Через год буквально «Росатом» в Ангарске собрался делать хранилище по хранению ядерных отходов. Это, конечно, вызывало резонанс и ажиотаж, однако они вступили в коммуникацию с людьми, куда-то их возили, объясняли, работали, и все в итоге у них получилось. 

Будущее конфликтологии в России

– В западной общественной мысли есть такое понятие public affairs, как раз учат общественным компромиссам. Есть ли в России такая школа конфликтологии? Есть ли у нас профессиональные конфликтологи?

– Профессиональные конфликтологи есть. В Москве достаточно много таких специалистов, потому что постоянно что-то приходится строить – например, дороги, которые проходят рядом с окнами людей, и с людьми приходится работать. 

Я думаю, что в Москве, в Санкт-Петербурге такой штат конфликтологов есть. В Новосибирске, я уже упоминал, есть исследователь Ирина Скалабан, она доктор психологических наук, и она тоже конфликтолог, тоже умеет и работает с такими ситуациями. В целом же, если взять регионы России, и особенно восточную часть, которую мы исследовали, там такого нет. И, конечно, таких людей и такие навыки нужно развивать. 

– Да, но для начала должен появиться заказчик. Заказчик должен поверить в то, что это не размещение нескольких материалов в городской газете, которую уже никто не читает. А реальная технология работы с разными группами. Поскольку у нас почти нет квалифицированного заказчика, то у нас, видно, нет направления. Хотя, в принципе, многие команды, которые когда-то появились на выборах, могли бы переквалифицироваться и работать с локальными конфликтами. Наверное, пока рынок не дозрел. 

– Да, но он будет дозревать сейчас. Надеемся, что в 2025 году закончится СВО и пойдет потихонечку разморозка всего. Конфликты тоже начнут размораживаться, и с ними придется что-то делать. Если мы говорим о заказчике, удивительно, каким образом Министерство строительства умудряется от этой темы дистанцироваться. Строители способны внести какие-то корректировки в проект, они имеют больше шансов договориться с протестующими, чем специалисты политических блоков. 

Я видел представителей строительного сектора в городских администрациях, в других местах. Они реально очень хорошо работают с людьми. Любой строитель, который просто строит и которому нужно договориться, общается с людьми лучше, чем представитель политического блока, который привык все время кем-то манипулировать. Я думаю, что у них потенциал переговорного успеха достаточно большой. Я бы ассоциациям строителей настоятельно рекомендовал на эту тему обратить внимание и не дистанцироваться от городских конфликтов. Потому что, в конце концов, это ваши стройки, ваши миллиарды. А то строят строители за миллиарды рублей, а разруливать все должны городские политические менеджеры, у которых там бюджет 3 копейки. Здесь явное несоответствие и несправедливость. Рано или поздно они будут вынуждены в эти процессы включаться. И лучше эти процессы возглавить, чем ждать, когда жизнь тебя туда макнет. 

Инна Крылова: «Надо научить инвесторов и девелоперов работать с объектами промышленного наследия» 

Опубликовал editor, . Категория: Развитие территорий, Экспертные позиции.

В России растет интерес к объектам индустриального наследия. Их активно перестраивают под офисы, арт-пространства и апартаменты, но остается проблема сохранения архитектурных и инженерных решений, элементов, которые представляют культурный и исторический интерес. О том, какие промышленные объекты нуждаются в защите государства, как можно сохранить и использовать эти пространства и насколько мы можем использовать международный опыт, рассказывает в интервью ЦСП «Платформа» (беседу ведет Алексей Фирсов) директор Школы наследия, куратор Экспертного совета по промышленному наследию Инна Крылова.

Как можно объяснить рост интереса к индустриальному наследию? Фазу интереса к культурно-историческому наследию мы уже миновали, пришла пора заняться промышленными объектами?

Я связываю возросший интерес к индустриальному наследию в первую очередь с гуманитарным фактором. В России сейчас сложилась новая школа исследователей и популяризаторов. Появились гуманитарные институции, обратившие внимание на темы, которые не были популярны в советской историографии, культурологии, искусствоведении. Вошла в моду эклектика, появился интерес к вопросам, которые в силу идеологических причин советская история не изучала: бытописание дворянства и купечества; религиозные конфессии, где состояла наша бизнес-элита прошлого; любопытные аспекты, связанные с предпринимательством или экономикой Российской империи.

Также актуализировались не только архитектура, но и собирательство документов и артефактов советского и досоветского периодов, ценность которых ранее была не так очевидна. Изменились масштабы тематического краеведения. Увлекательные экспозиции малых музеев начали теснить формальные разделы больших музеев. Этот интерес, возникший где-то стихийно, а где-то закономерно, привел к появлению новых кафедр и направлений изучения в вузах. Подросла плеяда молодых экспертов, которые обратили внимание на новые темы, зачастую междисциплинарные.

Параллельно с эклектикой и модерном пришла мода на авангард – авангардная архитектура, авангардный быт, реабилитация имен почти забытых архитекторов данного течения. Затем подтянулся советский модернизм 1960-х–1970-х годов. А следом актуализировался интерес к архитектуре научных и промышленных ансамблей.

К гуманитарной плеяде искусствоведов присоединилась плеяда архитекторов, которым раньше не хватало информации, инструментов. Затем появились эффективные инструменты быстрого образования – специальные инвест-команды, урбан-туры. Еще не было детально проработанных инвест-пакетов, но попытки их создания уже предпринимались. Стало очевидно, что индустриальное наследие имеет большой инвестиционный потенциал, в первую очередь – в столицах и крупных городах, в меньшей степени – в провинции.

Когда произошел переход к восприятию индустриальных объектов именно как к наследию, а не просто как к удобным симпатичным пространствам?

Первый опыт сложился еще в 1995 году с подписанием первого соглашения о государственно-частном партнерстве между Правительством г. Москвы и группой компаний «Голутвинская слобода». Тогда историческая экспертиза промышленной архитектуры старинной Голутвинской мануфактуры была высоко оценена Международным комитетом по промышленному наследию TICCIH.

Но это были разовые инициативы столичных девелоперов, а основной перелом произошел около 17 лет назад. Тогда девелоперская компания KR Properties, занимавшаяся кварталами «Красная роза», «Даниловская мануфактура», «Депре», «Рассвет», поняла необходимость сохранения не только исторических корпусов, но и деталей на фасадах, лестниц, чугунных колонн; даже создала интернет-ресурс по сохранению и адаптации промышленного наследия.  

Если говорить про очень дорогие проекты, такие как «Большевик» и «Фабрика Станиславского», то тут уже современный, международного уровня арт, который взаимодействует со старыми фабричными стенами. Лондонскими архитекторами John McAslan + Partners вМоскву привнесен опыт реконструкции вокзала The King’s Crossи других мировых промышленных объектов. Это, конечно, был очень высокий уровень работы от концепции до тематических декораций в интерьерах, очень эстетичный.         

На этом фоне история возрождения, например, «ГЭС-2» в Москве не та показательна и вызывает вопросы как по сохранению подлинных элементов, так и по целесообразности именно этого решения для столицы. Но результат получился позитивным: в центре Москвы возникли современные музейные пространства с почерком великого создателя хай-тека Ренцо Пиано. 

Малобюджетные (с точки зрения инвестиций в ревитализацию) проекты – «Флакон», «Красный Октябрь», Artplay – не совсем про сохранение наследия, а, скорее, про развитие территории. Тем не менее даже они на волне интереса к индустриальной культуре и эстетике лофтов с удовольствием выискивают артефакты, чтобы ввести их в визуальный оборот.    

Важно, что некоторые объекты обретают уже статус доступной уличной исторической экспозиции, с QR-кодами и возможностью получить информацию об их культурной ценности. В качестве примера можно привести завод «Кристалл», расположенный в Москве, с печатными табличками-этикетажем и Товарищество Рябовской мануфактуры с аудиосправками по QR-кодам. 

Но музеефикация крупных промышленных объектов началась довольно поздно. Все-таки изначально это были девелоперские проекты, где сохранялись лишь отдельные элементы, представляющие ценность. Примерно 10 лет назад появились общественные институции и проекты, такие как музейный проект «Текстиль» в Ярославле, музеи железных дорог с павильонами, потом «Севкабель Порт» с музеефикацией фрагментов ферм. Есть примеры прекрасной школы изучения и сохранения подобного наследия, например в Санкт-Петербурге, где очень многие объекты получили статус охраняемых. Ценных объектов в Северной столице так много, что мы даже создали там научный комитет ИКОМОС по промышленному наследию СПб.

Как работать с объектом в условиях жесткого законодательного регулирования охраны культурного наследия?

Мы все отлично знаем, что к предмету охраны будут применены определенные законодательные ограничения. Но, например, для многих памятников авангарда важно сохранение не только стен, но и планировки, и элементов с подлинными стройматериалами. Если предметом охраны станут стены, чугунные колонны, черепица, трубы, все элементы внутренней планировки и чугунные лестницы, то, конечно, объект не заинтересует ни одного инвестора. Это целесообразно для сохранения знаковых, знаменитых объектов, например для Демидовского завода в Нижнем Тагиле, где предметами охраны являются гидросооружения, плотины, ландшафт, конструкции, агрегаты и все корпуса. Но инвестор для комплексной реставрации и приспособления никак не найдется, а между тем заводу в следующем году исполнится 300 лет.

Нами предпринимались неоднократные попытки создания экспертных советов в целях разработки мер по сохранению нашей промышленной памяти и по внесению в Федеральный закон от 25 июня 2002 года № 73-ФЗ «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации» емкого определения промышленного наследия с перечислением его ценностных характеристик. Если бы эти цели были достигнуты, процесс изучения и сохранения не был бы разным во всех регионах, существовала бы единая политика по стране. Пока все попытки не увенчались успехом, но пул специалистов собран, и мы намерены продолжать.  

Начать надо с системного и профессионального выявления ценностей. Необходимо всем договориться, что считается ценным в отраслевом, архитектурном, нематериальном планах. Найти критерии, когда объект становится памятником, когда – ценным градоформирующим объектом, а когда – просто привлекательным проектом с промышленным прошлым, который можно деликатно развивать.

Далее нужно научить инвесторов и девелоперов работать с объектами охраны. Многие из них не берутся за такое, когда узнают, что это объект культурного наследия. Но это часто не приговор. Есть много примеров реставрации памятников при сохранении коммерции. Это «ЛОФТ1890» в Волгограде; частично «Текстиль» в Ярославле на базе Ярославской большой мануфактуры; ДК «Полиграф» в Нижнем Новгороде. К объектам музеефикации и приспособления под музейный фонд относятся «Пакгаузы» в Нижнем Новгороде; «Патефонка» в Коломне; текстильные фабрики в Орехово-Зуево, Наро-Фоминске; Шуховские башни, Шуховские фермы и доменный цех в Выксе. 

С 1990-х годов экономика медленно, но верно вводит в оборот сложные ансамбли. Это, допустим, та же Голутвинская мануфактура как пример комплексной ревитализации в Москве. Достаточно оперативно вывели текстильную фабрику в Подмосковье, корпуса адаптировали под деловой центр, провели расселение общежитий с предоставлением квартир. Этот бизнес-парк продолжает успешно работать в центре Москвы уже 30 лет. 

После него появились еще несколько объектов и определенный пул просвещенных девелоперов, которые понимали ценность как исследования, так и введения в оборот старинных фабрик и заводов. Но при этом с 2000 по 2018 год мы потеряли 40% краснокирпичного наследия Москвы. И еще приблизительно столько же потеряем, потому что либо эти объекты не имеют охранного статуса, либо даже при его наличии их перестраивают до неузнаваемости, как Бадаевский пивзавод, где из множества интересных памятников сохранили два с половиной.    

Что является залогом успешных проектов? Что их объединяет?  

Крупные проекты преобразования промзон и бывших больших предприятий должны обеспечивать власти города или региона: инженерные изыскания, документацию, инфраструктуру, логистику. Если власти города принимают активное участие в проекте, то у инвестора есть мотивация в определенные сроки завершить работы и сделать эффективный проект приспособления и развития. В столицах власти выделяют миллиарды на мосты и набережные бывших «серого» и «ржавого» поясов, и «ЗИЛАРТ» тому яркая иллюстрация. Уже много и других таких примеров. Так, «Промсвязьбанк» в Москве преобразил мануфактуру Эмиля Цинделя в деловой квартал «Новоспасский», вложив довольно крупные деньги в развитие этой большой территории.Сейчас бывший гигантский завод «Борец» тоже возвращается в городской оборот, но уже с технопарком «Густав». Территорию Электрозавода в Москве будут осваивать несколько участников, и там заложены расходы на музеефикацию, т. е.на реставрацию исторических корпусов и создание музея Электрозавода. Работа проведена Музеем Москвы, так что это не кустарное краеведение. Кожевническая улица в Санкт-Петербурге ожила благодаря «Севкабелю» и «Брусницыну». Всё это развивает целые районы, перезагружая их и запуская новое строительство.  

В то же время, например, «ЛОФТ1890» в Волгограде – камерная частная инициатива. Бизнесмен Денис Шилихин купил небольшое, на 1000 кв. м, дореволюционное краснокирпичное здание склада, из которого делает культурный центр, бар, коворкинг. Выполняет реставрацию с восстановлением утраченной плитки и перезапускает его как коммерческий проект. 

Как правило, частной инициативы недостаточно для реализации проекта. Нужна коллаборация с крупными компаниями, чтобы проект стал качественным и успешным в развитии. В частности, мы сейчас спасаем небольшую электростанцию в Астрахани, а также табачную фабрику в Ельце, пивоваренный завод и электростанцию в Омске, и там инвесторы пытаются сплотить команды, которые могут поучаствовать в проекте. 

Как выглядит эта работа в контексте мировых практик? Чем другие страны отличаются от нас?

От других стран мы отстаем лет на 40: первая книга по промышленной археологии была написана в 1963 году Кеннетом Хадсоном. Там научились системно подходить к вопросам изучения, систематизации и сохранения наследия. С 1978 года существует Международный комитет по сохранению индустриального наследия TICCIH, который имеет во многих странах свои отделения. Раз в два года они проводят профильные конференции в разных государствах. В 1990-е годы одна из них проводилась в Екатеринбурге. Я выступала на их Берлинской конференции в 2020 году.

Это международное сообщество занимается обязательной работой с властями, с общественностью; собирает всевозможные нематериальные свидетельства; организует кампании по реставрации, консервации, музеефикации, приспособлению. В различных странах совершенно разные объекты представляют индустриальную историю и относят к ценным. Это в том числе инженерное искусство – от ветряков и флюгеров до серьезных конструкций, мостов и гидросооружений; архитектура – башни, заводы, шахты, мельницы, вокзалы, даже голубятни; ландшафты и подвижная техника – каналы, баржи, поезда, дрезины, конки… И, самое главное, они формируют музеи технологий, т. е. открытий и изобретений. Эти музеи в одних случаях включены в экспозиции научно-технических музеев, в других – являются самостоятельными. У нас, пожалуй, пока была единственная попытка создания такого музея – Музей соли в Соликамске; но обычно всё стекается в фонды Политехнического музея.

Также зарубежный опыт может похвастаться почти фантастической системой популяризации. Через международные ассоциации по мостам, по штольням, по другим сооружениям они продают единый билет, позволяющий посещать такие объекты в разных странах.

Эта деятельность финансируется в основном через венчурные фонды, но с участием государственного и частного капитала. Вся работа началась еще в 1970-е годы, когда Европа отошла от поствоенного шока и плавно вступила в постиндустриальную эпоху. Основоположниками такого перехода стали Британия и Германия, позже подтянулись Франция, Бельгия, Словакия, а также США.

Что должно поменяться в России, чтобы тема сохранения промышленного наследия вышла на новый уровень?

В первую очередь важно, чтобы тема наследия начала развиваться, нужна административная воля. Для этого надо подготовить специальную межведомственную комиссию, которая бы работала с различными комитетами и институциями государства и бизнеса. Необходимы законотворческие инициативы, чтобы дать определение и классифицировать промышленное наследие. Оно не относится, например, к усадьбам и храмовому зодчеству, но является не менее ценным, так как означает созидание и славу России на мировом рынке. Для мировой истории важны не только наши церкви и усадьбы, но и наша промышленность с ее продукцией.

Государственная воля поможет регионам начать диалог с властями и инвесторами, потому что сейчас инвесторы в регионах интересуются только усадьбами и рядовой застройкой, которую могут потянуть финансово.

Следующий пласт – нужны коллаборации, в которых эксперты будут помогать инвесторам брать соответствующие лоты и совместно с архитекторами проводить консультации. У нас есть образовательные проекты, такие как «Ре-Школа», основанная Наринэ Тютчевой: ревитализация, реконструкция, джентрификация. Это международный проект, который эффективно работает по всему миру и не имеет мировых аналогов.

Таким образом, у нас имеются институции, специалисты, из которых можно собрать экспертный пул, и за последние 10–15 лет мы сильно «раскачали интерес» общественности к промышленному наследию. Ходить по фабрикам с экскурсиями стало модно и интересно. Под это создаются популяризаторские и даже издательские программы.

Какие проекты можно считать успешным примером работы в сфере сохранения культурных объектов?

Восемь лет назад, активно раскручивая эту тему, мы создали междисциплинарный проект «МосПромАрт», который сейчас называется «МосПромГид». В его рамках мы решили организовать на базе серьезных структур междисциплинарные команды, куда входят девелоперы, архитекторы, музейные сотрудники, искусствоведы, представители органов охраны памятников и заинтересованные инвесторы. Мы создали Экспертный совет по промышленному наследию при АУИПИК Минкульта России. Во время Санкт-Петербургского международного культурного форума 2019 года мы как президиум Экспертного совета подписали с приехавшим из Лондона президентом Международного комитета по промышленному наследию TICCIH  меморандум о сотрудничестве, чтобы вернуть Россию в международную систему контроля, учета, рекомендаций по сохранению и введению в современный оборот индустриальных объектов. Это задаст основу позитивного обмена профессиональными консультациями, в том числе по вопросам музеефикации.

Дело в том, что в России по-прежнему нет единого музея промышленности. Только в этом году в постоянной экспозиции Музея Москвы открывается большой блок по истории индустриальной столицы. Раньше музеи обходили дореволюционную промышленность стороной или упоминали о ней, но прославляли только свободный советский труд. Исключение составляют специальные учреждения: Музей ивановского ситца, Музей металлургической промышленности в Череповце и т. п. То есть это либо про отрасль, либо ничего. Надо активно поддерживать даже минимальные попытки раскрытия индустриальной темы на базе небольших и больших предприятий или в региональных музеях.

Также в Туле появился первый и пока единственный высокотехнологичный Музей станка. Это интерактивный музей, который постоянно пополняет свои фонды ценными объектами и нематериальными свидетельствами, записывает информацию про станкостроение и про разные отрасли в экспедициях, в том числе собирает сведения про быт рабочих. В экспозиции – восемь станков: от старинного пресса и прядильной машины до более современных с предприятий Москвы, Владимира, Твери, Саранска, Рыбинска и Тулы; всё остальное – это мультимедиа.

Постепенно будут появляться новые удачные проекты. Думаю, что в этом все-таки поможет АУИПИК как специальная структура при Минкульте России, созданная, чтобы вводить в оборот безнадежно дорогие объекты культурного наследия. Мы как создатели Экспертного совета сейчас будем его пересобирать, включая туда членов Клуба инвесторов в историческую недвижимость, будем выпускать журнал «Промышленное наследие», вести портал с картой промышленных объектов Подмосковья. Но должен быть подготовлен конечный понятный получатель всего этого: заинтересованный местный бизнес, уже мотивированный ценить исторические ансамбли с историей созидания.  

Как развивать тему сохранения индустриальных объектов, где искать зоны роста?

У нас есть определенное видение того, как поднять интерес к энергообъектам с их важным наследием. Оно, конечно, обычно было малодоступно из-за своего стратегического назначения, но постепенно становится более открытым. Например, на гидроэлектростанциях системы РусГидро эффективно может работать туристическая отрасль от Углича до Саяно-Шушенской ГЭС. Это может быть набирающий популярность отраслевой промтуризм.

Развивается также региональный туризм, который занимается интересными креативными проектами, в том числе по промышленным заброшкам, например URALRUIN, продвигающий сталкерские туры. Можно объединить огромное количество людей с их инициативами под общим зонтичным брендом, под организационным влиянием какой-то структуры типа АНО, состоящей из специалистов, заинтересованных в этой поэтапной работе. Иначе никак не оказать информационной помощи энтузиастам, не подсказать, как музеефицировать ценные артефакты, в то время как объекты в основном адаптируются тайком, чтобы никто не узнал, что выкидывается на помойку.

Печально, но зачастую даже просвещенные девелоперы не хотят держать на балансе хлам из бывшего ведомственного отраслевого музея. За последние 20 лет 47 московских фабричных музеев отправились на свалку.

Всего в Подмосковье имеется примерно 160 объектов промышленности, история и архитектура которых представляют безусловную ценность. Это Раменская, Павлово-Посадская, Егорьевская, Наро-Фоминская, Ногинская и многие другие фабрики. Из них перспективы развития есть, наверное, примерно у 10 объектов, остальные 150 фабрик никому пока не интересны.

А что делать с таким количеством фабрик и других промышленных объектов, если они уже не используются по прямому назначению, но имеется желание их сохранить в качестве исторического объекта?

Конечно, невозможно 150 объектов заполнить креативными кластерами и галереями, как в Орехово-Зуево, Балашихе и Коломне. Апартаменты из старого краснокирпичного фонда делают, но из местных почти никто там жить не будет – рынок ориентирован на москвичей.

Спасением для таких объектов стало бы развитие в них крафтовых производств. Так сейчас происходит в Павловском Посаде, где на базе мануфактур, имевших отношение к текстильной фабрике, развернули производства. Например, их Шелкоткацкая фабрика Соколикова и Рахмановский комбинат выпускают праздничные облачения для РПЦ. 

Можно создать на бывшей фабрике пространство с общественными центрами, сервис-зонами, гибкими офисами. Из фабрики можно делать всё, что угодно: площадку для концертов или для запуска резидентов культурных и спортивных проектов, многое другое.

Этот процесс называется редевелопментом с ревитализацией, или джентрификацией. Раньше девелоперы имели всего два сценария развития для таких объектов: делаем либо жилье, либо арт-пространство. А сейчас можно пересобрать на базе объекта очень эффективную гибкую модель, в которой найдется место производствам, кафе и ресторанам, торговле, спорту и искусству. И тогда мы сможем говорить о второй жизни объекта: мы его одновременно сохранили в качестве культурного наследия и наполнили жизнью.