Месяц: Июль 2023

Эксперт – социолог Алексей Фирсов.

Социология территорий. Совместный проект Незыгаря и ЦСП «Платформа».

Казань – первый претендент на то, чтобы сбить с Москвы спесь абсолютного лидерства в области пространственного развития. Амбиция, плюс ресурсы, плюс ручной режим управления вывели город на уровень национального бенчмарка. Интересно, что другим региональным центрам работать с опытом Казани даже комфортней: Москва представляется слишком далекой для подражания, будто уже перешедшей в другое измерение. 

При погружении в городскую среду заметна многоуровневость трансформации. Крупные проекты городского масштаба дополняются микроуровнем, например, перестройкой дворовых пространств. Нет намерения создать лишь витрину из ряда крупных объектов. Но чем отличается московский двор от внедряемой сейчас казанской модели? Первый – замкнутая среда, автономная единица, часто отгороженная от других дворовых пространств. В Казани – создание сквозных комплексов дворовых пространств со своим зонированием: отдельный двор получает свою специализацию. В итоге образуется многофункциональный ансамбль, связывающий территорию. Проявляется социальный эффект – возрождение дворовых сообществ, практически утраченных в Москве. 

Если вынести за скобки специфическое местное явление – «поселок нефтяников», ставший на самом деле огороженным пространством в центре города для республиканской элиты, то городское пространство отличается связностью, плавностью переходов, органическим единством. Характерная идея– вернуть горожанам казанский Кремль, «присвоенный» ранее туристами или бюрократией, сделать его естественным общественным пространством для обычных горожан. Подобные процессы идут и на периферии города. Например, выделяется совершенно не типичный опыт, когда парковая зона становится общей для местной больницы и жилых кварталов (обычная практика – отгораживать больничные пространства строгим кордоном). 

Цельность Казани оппонирует разорванности и фрагментированности Москвы. Здесь нет ужаса застройки в спальных районах, типа московского района «Хорошево-Мневники», нет резкой смены городских ландшафтов. Интересно сравнить два образа центра. Казанский не подвергался мощной зачистке, которая началась с «ночи длинных ковшей в Москве»: он здесь чистый, ухоженный, но живой и более естественный. Треснувший асфальт, старая штукатурка, старый камень не сводят с ума местных градоначальников. Наоборот, они – свидетельства жизни, городской истории. 

В значительной степени успех казанского проекта связан с единством концепта проектирования. Несколько лет назад в республике был создан Институт развития городов, руководитель которого замкнут напрямую на Минниханова. Эта модель позволила новым идеям не погаснуть в лабиринтах бюрократических согласований. Пространственные проекты, по сути, были переведены в режим ручного управления. И конечно, сказалась специфичность татарской модели: значительная часть крупной собственности находится на балансе республики. Когда глава Татарстана — одновременно председатель директоров «Татнефти», несложно убедить компанию стать спонсором реконструкции территорий. У других регионов такой возможности со времен большой приватизации нет: с бизнесом приходится договариваться. Поэтому процесс адаптации для новых здесь компаний (например, пришедшего недавно в регион СИБУРа) оказывается непростым. 

Но если татарский опыт управления воспроизвести уже невозможно, то созданные на его основе практики вполне поддаются масштабированию.

Дальний Восток: стремление к невидимости и ускользание. Как формируется идентичность жителей региона. Эксперт: социолог, завкафедрой философии и культурологии Тихоокеанского государственного университета Леонид Бляхер.

Социология территорий. Совместный проект Незыгаря и ЦСП «Платформа»

В нулевые годы начинали зарождаться большие идентичности: региональные, национальные, политические. Они подкреплялись горизонтальными связями, отношениями лояльности в связи с определенными возможностями тех лет. Сегодня эта ситуация нивелирована в ноль. Последние 3-5 лет происходило размывание всех больших идентичностей. Главная ценность, которую показывают исследования и декларируют люди, – невидимость: человек хочет, чтобы общество его не видело.

Нулевые годы – период, когда действовали устойчивые связи, возникшие в 90-е – региональные связи, международные связи региона – но добавились федеральные деньги. Это было время возможностей, инициативы. А потом пришла федеральная экономика и уничтожила местную активность. Даже не потому, что она ей чем-то мешала – она ее просто не заметила. Вы идете по дороге, и у вас на пути муравейник – вы его пнете не из жуткой ненависти к муравьям, он просто под ноги попался.

После этого начинается два больших процесса. Фантастическое ускорение оттока активного успешного населения из региона и заполнение этой лакуны низкоквалифицированной рабочей силой – частью сельской, частью из Центральной Азии. Оттока количественного из региона практически нет, но меняется качество населения. Для нового населения региональная идентичность не существует. Она подменяется знанием ситуации и правил: «Я не идентифицируюсь с этим сообществом, но я знаю, как в нем надо действовать». Происходит то, что описал Бауман: «Когда идентичность не существует, а имитируется».

Прежде была устойчивая идентичность региона: Дальний Восток – крепость России на границе с Китаем и Японией. Потом у крепости отобрали врага. Первая новая идентичность – катастрофичная: мы те, кто оказались в заднице. Но жить в катастрофе нельзя. Даже если вокруг одни руины, человек начинает из них что-то выстраивать. И возникает новая идентичность: мы – те, кто не любит китайцев, но вынужден с ними дружить, те, кто ездит на японских автомобилях, потому что российские автомобили – дрянь, а европейские неоправданно дорогие. Возникает более-менее устойчивая региональная идентичность, которая активно поддерживается тем обстоятельством, что населенных центров в регионе немного, активных людей в этих городах еще меньше, и они, как правило, знакомы друг с другом. Соответственно, эти образы начинают транслироваться.

В силу переселенческой природы региона русские здесь, скорее, суперэтнос. Не русский – недавно приехавший и тот, кто педалирует факт своей этничности. То есть еврей в кипе – это все-таки еврей, а еврей, с которым я пошел в баню или на охоту, – русский. Армянин, который говорит по-армянски, отмечает факт своей принадлежности к древней нации, – это, конечно, армянин. А мой бизнес-партнер – настоящий русский. Русский – равно обычный.

Когда возникает внешняя угроза, жители региона однозначно идентифицируют себя как россиян. Когда кто-то говорит, что все жители России должны посыпать голову пеплом, это вызывает сильную ответную реакцию именно как россиян. Но при других обстоятельствах эта идентичность мало проявляется, по понятным причинам. В 1991 году возникла качественно новая страна, которая пыталась себе выкроить костюм из остатков старого, вместо того чтобы пошить новый. По моему убеждению, эти структуры невозможно построить искусственно – они выращиваются, а социальные процессы требуют много времени.

Социология территорий. Совместный проект Незыгаря и ЦСП «Платформа»

Максимов Андрей, руководитель научно-исследовательского Центра территориальных изменений и городского развития РАНХиГС.

Постановка проблемы (Алексей Фирсов). Структура российских регионов предполагает несколько моделей. Первая – полное доминирование регионального центра, другие города при этом практически незаметны. Пример – Омская или Иркутская области. Вторая – «гантели», два сильных ядра: Самара и Тольятти, Тюмень и Тобольск. Во последнем случае гантель заметно перекошена, но мы видим, что баланс выравнивается за счет развития Тобольска. Третья – россыпь отдельных городов без четко выраженного центра: Московская или Ленинградская области. Кстати, интересна модель ХМАО, где есть административная столица, но нефтяные города слабо вовлечены в ее орбиту и конкурируют между собой. Есть еще более сложные кластерные композиции, как Краснодарский или Красноярский край, Татарстан. Нужно ли усложнять характер простых моделей? Условно, нужен ли Тюменской области еще один центр в виде Тобольска или можно оставить всем промышленную зону СИБУРа и исторический заповедник? 

Андрей Максимов. Это нужно, чтобы победитель брал хотя бы не все. А победитель у нас – Москва и еще очень ограниченное количество мегаполисов. Для начала региональный центр должен стать сильнее – хотя бы как Тюмень. Потому что в большинстве случае он у нас лишь перевалочная база для движения в центр или, если мы говорим о Дальнем Востоке, на запад. Чтобы выдержать конкуренцию со столицей, необходим, скорее, региональный «куст», пользуясь термином Ричарда Флориды – мегалополис. Этот более устойчивая и интересная конструкция. В некоторых случаях она может выходить за пределы субъекта Федерации (допустим, Воронеж и Липецк), в некоторых ограничиваться, к примеру, югом Тюменской области. 

Как это работает на практике? Вот Ставрополь – один из самых быстрорастущих городов России в последние десятилетия. Его в некотором смысле поддерживает наличие и Кавминвод, и северокавказских республик, из которых в город переезжают сначала учиться, а потом многие остаются.

Что нужно, чтобы ослабить структурную перекошенность многих регионов? 

Первая мысль – наращивать связность между внутренними центрами. То есть превращать их в одну агломерацию или хотя бы протоагломерацию. В Тюменской области Тобольск – пока еще звездочка, недавно родившаяся и только-только взрослеющая, совершенно не достигшая половозрелого возраста. Хотя в далеком прошлом и столица Сибири. В недалеком – маленький провинциальный городок где-то на севере региона. И с недавних пор – город, куда пришли новые инвестиции, бизнесы и за ними новая инфраструктура и новое строительство. В интересах области сейчас активно поддерживать развитие нового центра, чтобы Тюмень не вбирала в себя весь пассионарный актив, так как это в перспективе ведет к росту неустойчивости: регион не должен стоять на одной ноге. 

Рост связанности не даст обратного эффекта – роста оттока? 

Это всегда палка о двух концах. Увеличивая связность Нижнего Новгорода, мы видим, что демографические результаты Нижегородской агломерации за последние 10 лет плачевны, она депопулирует во всех сегментах: и в центре, и на периферии региона. Но в то же время сказать, что Нижний и окрестности – это не территория развития, нельзя: в сочетании с хорошим управлением виден приличный результат, при том что там нет отраслей высокой рентабельности. Поэтому мы должны отказываться от роста популяции как единственного критерия развития: отток населения – не всегда основной индикатор. Потоки входящие и исходящие неизбежно будут не просто существовать параллельно, но отчасти еще и синхронизироваться. За исключением территории явной депрессии, наличие исходящего потока стимулирует входящий поток.  

Вообще история про то, что жители второго города обязательно хотят уехать в первый, не проходит верификацию во многих случаях. Недавно, проводя стратсессию для Липецко-Елецкой агломерации, мы спросили, насколько люди стремятся уехать в Липецк из Ельца. Ответ был негативно-ироничного характера. 

Как соблюдать баланс в ситуации, когда не регион, а город содержит в себе несколько ядер, которые могут вступать в конфликт? 

Одна из причин – новая масштабная застройка. Это комфортные, инновационные дома, но они размывают образ города как исторического и малоэтажного, нивелируют старый формат притяжения. Чтобы это сбалансировать, необходимо более четкое зонирование, может, даже отдельное позиционирование: условно, Старый Тобольск и Новый Тобольск, пусть и не обязательно так в лоб. 

О прочей дисгармонии, типа разных категорий людей, культурных кодов, просто никто не беспокоится. Этим некому заниматься, муниципальные ресурсы ограничены. Вспоминаю историю с городком во Франции, где спросили мэра, чего у них на повестке нового. Он сказал: «Мы проводим опрос, как люди используют горячую воду. Они склонны чаще принимать ванну или душ?». Это мне запомнилось, потому что никто у нас не додумался провести такой опрос и понять, на что ориентироваться. А уж до того, что там люди хотят видеть в качестве нематериальной среды обитания, тем более ни у кого не доходят руки. 

С другой стороны, что люди хотят и что им нужно – не всегда пересекающиеся истории. На помощь могут прийти агентства по развитию территорий, чтобы выращивать эти запросы, выстраивать путь к социальному прогрессу. Но они требуют большого вложения ресурсов, которых нет в абсолютном большинстве регионов. Эту задачу могут и в некотором смысле морально должны решать крупные компании.

Ведут ли регионы политику формирования своего бренда?

На данный момент это складывается органически. Пока я не замечаю, чтобы кто-то уходил дальше работы с логотипом, использования отдельных стилистических решений, проведения конкретной рекламной кампании. По большому счету, и Татарстан, и Петербург, и Тюмень растут на фундаменте уже имеющегося статуса и ресурсов. Даже у лидеров еще нет конкретного целеполагания в этом направлении. Москва, наверное, единственная выбивается из этой логики. Лозунги «Москва – лучший город Земли», «Москва строится» – пронизывают систему городского управления. Она прошла путь от лобового PR в период Лужкова до осознанного позиционирования и выращивания бренда. Поэтому у регионального маркетинга впереди еще много перспектив.