Skip to main content

Месяц: Март 2019

Над пропастью с отчетом. Денис Подвойский

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Рейтинги, хирши, импакт-факторы, аккредитации, госстандарты бесчисленных поколений, компетенции, ЗУНы, ФОСы, УМК, БРС, ООП, ТУИС, ЕИС, MOOCы, Майноры… Кто все эти «достойные люди»? Подобные «персонажи» живут, размножаются и благоденствуют в современных российских университетах, питаясь временем и жизнями многих тысяч преподавателей и научных сотрудников, стремящихся еще «как бы между делом», «не пойми зачем», почти в формате странного хобби учить студентов и заниматься исследовательской деятельностью.

О трудном пути российского высшего образования и его организационных патологиях рассказал доцент кафедры социологии Российского университета дружбы народов (РУДН), ведущий сотрудник Института социологии (ФНИСЦ) РАН Денис Подвойский.

Беглый взгляд на недавнее прошлое

В XXI веке российская система высшего образования претерпела существенные изменения. Какова была реальность вузовского преподавателя 70-80-х годов? Это достаточно много свободы (не идейной, разумеется), высокий уровень автономии по меркам городских профессий при относительно высоком уровне доходов. Реальность 90-х была другая – максимум свободы, можно сказать, беспредельной, но … почти полное отсутствие финансирования. В 2000-х ситуация стала постепенно меняться, и этому способствовали по меньшей мере три фактора:

Присоединение России к Болонскому процессу
(который злые языки вскоре окрестили «болванским»). На первый взгляд, Декларация провозглашала важные задачи: обеспечение транспарентности, внедрение единых моделей образовательного процесса, стандартов и правил, которые позволяли бы конвертировать академические результаты студентов на транснациональном уровне. В России ее приняли безоговорочно и без лишних раздумий стали реализовывать. Последствия оказались сомнительными. Всевозможные письменные и тестовые формы отчетности со сложной числовой процедурой оценивания (так называемая балльно-рейтинговая система) пришли на смену классическому устному экзамену, объявленному устаревшей и неэффективной методой. Однако по большей части «ритуальное» высчитывание балла лишь отнимало массу времени, не способствуя повышению «точности» и «объективности» при оценке студенческих заслуг.
Высшее образование стало переходить на коммерческие рельсы,
в лихие 90-е фактически брошенное государством на произвол судьбы. Университетам надо было как-то выживать в новых условиях. Государству, разумеется, это было только на руку: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. В верхах была усвоена «рыночная» идеология, в риторике вузовского истеблишмента появились слова «образовательные услуги», «эффективность», «конкурентоспособность», которые раньше не употреблялись применительно к образованию и науке. Вопрос о том, должны ли университеты, в принципе, играть по правилам рынка (не очевидный сам по себе в плане возможного ответа), даже не ставится.
Массовость высшего образования –
объективный тренд последних десятилетий, как и во всем мире. Здесь сразу же хочется поставить вопросы: а может ли вообще высшее образование быть массовым? не утрачивает ли массовое образование статус высшего в своей массовости? не является ли это «contradictio in adjecto» (лат. – противоречие в определении), как говорят логики? Допустим, каждый человек имеет право на высшее образование. Однако реалии таковы, что этот самый каждый, – так сказать, произвольно выбранный индивид с улицы – не просто имеет право, но и фактически оказывается на нашей скамье. А преподаватель теперь должен объяснить ему «Критику чистого разума» Канта любыми способами, говоря квазицерковным языком, духовно окормить. Такая ситуация хорошо описывается теорией макдональдизации Джорджа Ритцера. Общество превращается в гигантскую кухню по производству бургеров, и наше образование – один из отсеков этой кухни. Мы вынуждены научиться генерировать образовательные услуги поточным способом – в формате штамповки, фабричного конвейера. Примечательно, что в зарубежном академическом мире, где наблюдаются сходные тенденции, в последние годы начинают говорить о необходимости создания, а точнее возвращения к модели «медленной» [slow] науки и «медленного» университета.

Больше документов

Как следствие Болонских преобразований, ориентации на массовость и рынок, было оперативно заявлено, что необходимо переходить на письменные формы отчетности. Это обернулось чудовищным наращиванием документооборота, а также учреждением и «почкованием» соответствующих подразделений, которые им ведают. Теперь, кажется, ни одно действие в университетских стенах не может обойтись без отчета и административной регламентации. Ходят шутки, что для посещения туалета скоро появятся свои директивы.

Не только на общеуниверситетском уровне, но и на уровне факультетов возникает большое количество всевозможных позиций, которые ведают исключительно документооборотом. Парадоксально, но никакой солидарности у образовательных бюрократов, даже если они сами являются или являлись в прошлом преподавателями, с их «товарищами по несчастью», то есть с обычными преподавателями, не возникает. Они быстро выделяются в особую, «привилегированную» прослойку и начинают мыслить своими категориями. Административно-управленческие и «вспомогательные» подразделения, в конечном счете, монополизируют контрольно-распорядительную функцию, в то время как собственно производство документации по-прежнему остается за кафедрами – как своего рода «канцелярский оброк».

Большинство так называемых «инноваций», инициируемых разрастающимся аппаратом, естественно (в простой логике групповых интересов), призвано в первую очередь доказывать его востребованность в глазах руководства, а не помогать решать какие-то содержательные задачи.

Представьте себе войну. Солдаты и строевые офицеры воюют, но одновременно с этим есть огромный полупаразитарный штаб, который якобы управляет ими, оптимизирует их деятельность. Когда солдаты с офицерами возвращаются в окопы, им говорят: «Теперь надо писать отчеты о войне». И они пишут (а вдобавок еще что-то считают), но к жизни эти слова и цифры могут не иметь прямого отношения. Более того, война может быть давно проиграна (как оно и есть на самом деле). Реальность и продукты бумаготворчества корреспондируются очень слабо. Жизнь ускользает от штабной писанины – и, слава богу. Но на поле боя уже почти никто не выходит, поскольку большинство личного состава рискует здоровьем, проливает кровь и пот, будучи задействованным, главным образом, в чернильных битвах и на «файло-отчето-оформительских» фронтах. «À la guerre comme à la guerre» , как говорят французы.

Принудительная компьютеризация

Бюрократия и технократия часто оказываются союзниками. Желание загнать образовательный процесс в компьютер отнюдь не является безобидным. Но если вы выступаете против внедрения компьютерных технологий, вас, естественно, обвинят в отсталости, консерватизме и нежелании идти в ногу со временем. Так, например, по поручению руководства одного вуза был составлен список преподавателей, не использующих мультимедийные технологии при проведении занятий. Заведующих кафедрами по итогам этого проверочного рейда обязали применить дисциплинарные и разъяснительные меры в отношении «провинившихся», и отчитаться о результатах «порки». Один глубоко уважаемый мною коллега в программе по своей дисциплине, явно рискуя прогневить начальство, в графе «использование мультимедийных и компьютерных технологий» честно написал: «Мне для моих занятий нужны только мел и доска». Еще похожий эпизод: одна продвинутая молодая чиновница на учебе, посвященной методике онлайн-обучения, достаточно категорично утверждала: не пишите «стену» текста, это отпугивает студентов, – ее все равно не будут читать… Даже если это и правда, но Гутенберговскую культуру, – культуру книги и печатного слова, – наследниками которой все мы являемся, еще никто не отменял.

Фактически интенция поборников технического «прогресса» ясна. Аудиторные занятия должны превратиться в увлекательное шоу для ленивых и расслабленных мозгов массовых потребителей образовательных услуг. Книжка с картинками и журнал комиксов – лучшая альтернатива толстым фолиантам, скрывающим под обложками труднопроходимые джунгли умных мыслей. Разумеется, освоение этих джунглей требует приложения больших усилий воли, внимания, сосредоточенности, интеллектуальной самодисциплины, серьезной внутренней мотивации, пытливости ума… Да, все это трудно, но это делали многие поколения студентов во всем мире на протяжении веков. Тот, кто не готов идти по данному пути, по-видимому, просто не должен оказываться на университетской скамье. В жизни много интересных и достойных дорог, но не все они ведут в храм науки. И здесь мы снова возвращаемся к проблеме массового высшего образования как своего рода вызову традиционной академической университетской культуре, которая, увы, почти повсеместно уходит в прошлое.

Однако, как бы то ни было, вопрос методики аудиторной работы должен быть вопросом преподавателя, а не бюрократа. Заунывный шаблонный комментарий к столь же шаблонной компьютерной презентации может наводить тоску на слушателей, а простая горловая лекция вызывать неподдельный интерес. Все дело в качестве исполнения…

О переходе качества в количество

Существует несколько специфических маний, которыми заражена бюрократизированная среда университета. Технократический фетишизм тесно связан с установкой, которую Питирим Сорокин назвал квантофренией. Речь идет о «повернутости» на цифрах и исчислениях. Если вы чего-то не измерили или не смогли качество превратить в количество, то все это не имеет ни малейшей ценности, с точки зрения системы. Но кто сказал, что десять статей лучше одной?

Если говорить откровенно, как оценить работу любого преподавателя? Способ один: прийти на занятие и послушать. Как оценить качество статьи? Не полениться и прочитать ее. Но ни того, ни другого в оценке деятельности ученых и преподавателей не делается. Да, это хлопотно и долго, но только такой «мониторинг» может дать реальную картину качества, за которое якобы так радеют университетские руководители.

Экзистенциальный вопрос

При описываемых условиях преподаватель неизбежно сталкивается с выбором: какой результат я хочу максимизировать? Либо миллион публикаций для галочки, но уверенная карьера, бонусы и продвижение по службе, либо творить нетленку или учить, передавать знания, и, возможно, быть уволенным, потому что не отчитаешься по показателям. Разумеется, так выглядят крайности. Срединный, компромиссный путь существует, но является внутренне противоречивым, ведь логика бюрократической (и/или имитирующей академически-педагогические успехи) карьеры в сфере образования одна, а логика содержательной – другая.

Неутешительный диагноз

Если система работает на производство и переваривание бумаг, а то, что происходит в аудитории, никого особо не волнует, вывод становится очевиден: система дисфункциональна, поскольку ее основные задачи – ретрансляция накопленных знаний и получение новых ‑ не решаются, а в лучшем случае имитируются. Если использовать медицинские метафоры, то диагноз выглядит малоутешительно: картина заболевания напоминает организационную «онкологию». Данное сравнение неслучайно и не является очередной алармистской страшилкой: система сама производит клетки, которые убивают ее изнутри.

Плыть против течения

Можем ли мы что-то сделать? – вопрос трудный. Даже если мы считаем что-то губительным и деструктивным или что-то критикуем, это не значит, что мы автоматически знаем, как указанным тенденциям эффективно противостоять. Почему?

Осознание критичности ситуации налицо: абсолютное большинство представителей профессорско-преподавательского состава готовы признать положение отрасли бедственным, не скупясь на эпитеты, в том числе с использованием всей экспрессивной мощи «великого и могучего». Тем не менее, никакой массовой мобилизации в этой среде не наблюдается. Каждый в отдельности запуган тем, что вся власть у капрала, и если вы не играете в эту игру, то капрал имеет право вас выгнать. Университетское профсообщество не консолидировано, а официальные профсоюзы занимают угодническую, соглашательскую, в некотором роде «коллаборационистскую» позицию (можно сказать, что их просто нет). Люди не готовы объединяться, не умеют и не привыкли отстаивать свои интересы. Недовольство выбрасывается в интернет, циркулирует в личном общении коллег и социальных сетях, но дальше ничего не происходит. До организованных действий дело не доходит. Мало кто верит в возможность что-то реально изменить.

К слову сказать, иначе дела обстоят на Западе. Если вводятся какие-то неуместные, по мнению профсообщества, реформы, то выходят преподаватели вместе со студентами и говорят: «Нет, мы против». Тогда министр образования, например, уходит в отставку, или реформу спускают на тормоза. Но это, как говорится, не про нас, – как фантастический рассказ о жизни другой планеты.

Конечно, во все возможные высокие инстанции и кабинеты писалось внушительное количество гневных и в то же время аргументированных петиций, в том числе и от самых авторитетных лиц: академиков РАН, всемирно известных ученых и т.д. Но эти обращения и челобитные не повлекли за собой существенных изменений. Критиковать можно сколько угодно, но так как с власти, как с гуся вода, все продолжают терпеть. Ситуация в высшем образовании, правда, совершенно не исключительная. В данной конкретной области, как и в стране в целом не работают механизмы легального воздействия на властные институты горизонтальных социальных структур (похороненного в утробе государства гражданского общества). В этом ничего нового нет, – это всем известно. В России так принято – терпеть почти до бесконечности, а потом брать в руки топор. Распространяется ли указанная закономерность на мирную, отчасти погруженную в себя академическую публику, сказать трудно.

Какие здесь возможны реакции? Многое зависит от базовых устремлений, побуждающих человека к занятиям академическим трудом. Для лучшей части сообщества тон задает терминальная мотивация профессионального призвания. Таких людей не так просто сломить. Если весь мир против тебя, это не значит, что надо лечь и умереть, но это также не означает, что надо приспосабливаться к тому, к чему приспосабливаться не позволяет твое профессиональное и личное credo (как бы пафосно и высокопарно это ни звучало).

В конце концов, у нас есть тяжелое человеческое право сохранять верность собственным ценностям, в т.ч. профессиональным, и не прогибаться под «изменчивый мир». На этом пути нередко приходится противостоять господствующим тенденциям. Можно реалистично оценивать собственные шансы на успех, понимать, что сила не на твоей стороне, но, тем не менее, продолжать плыть против течения с осознанием правоты своего дела. К тому же, все социальные институты, хорошие и плохие, в конечном счете, суть «человеческие творения», продукты совместной, в том  числе разнонаправленной, деятельности людей. Поэтому говорят: вода камень точит, а надежда умирает последней.

Ко всему этому напоследок стоит прибавить, что жизненная стратегия «героического пессимизма» – не самое нелепое культурное изобретение, имеющее давнюю и весьма достойную историю.

Должен ли социолог заниматься инженерией?

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Развитие территорий, Экспертные позиции.

В рамках IX Грушинской конференции представители ЦСП «Платформа» провели секцию «Проектирование моделей территориального развития». Накануне мероприятия генеральный директор Алексей Фирсов и руководитель направления социологических исследований Мария Макушева рассказали о проблемах местных сообществ, границах этичности между социологом и заказчиком, а также о том, как может выглядеть социальный инженер.

А что значит социальная инженерия для Вас? Совместима ли она с профессией социолога? Где границы этичности ее использования?

Относительно разделения социологии и инженерии выскажем две позиции. Первая – классическая. На уровне методов познание и реализация проектов отличаются. Социология, все же, – это познание объекта таким, какой он есть, его структуры и тенденций, но не влияние. Это не исключает того, что социология включена в процесс влияния в качестве источника знаний. В таком случае мы допускаем, что чистое, незаинтересованное описание объекта возможно. Данное допущение – предмет нашей веры.

Вторая позиция – исследование проективно по своей сути. Его цели, задачи, язык описания действительности всегда следуют за какими целями и ценностями. Никакого предмета «самого по себе» не существует, он создаётся способом его описания. Исследование строится на наборе гипотез, опирается на заказ в выборе предмета, предполагает некие общественные ценности при выборе подхода. В прикладных исследованиях мы постоянно имеем дело с «рисками», изучаем «конфликт», ищем пути его минимизации и так далее, то есть вписаны в систему ценностей и отношений, являемся ее частью. Это не вся инженерия, но ее часть. Поэтому сама постановка вопроса: «должен ли социолог заниматься инженерией», – закрывает суть дела: а чем же ещё социолог занимается?

Откуда идет запрос на расширение функции исследователя? Часто заказчик выдвигает претензию: «Не знаем, что делать с данными и выводами». Но проблема не в том, что социолог не выступил инженером. Проблема в том, что он ответил не на те вопросы, которые задавал заказчик. Или последний задал не те вопросы. Также, возможно, данные настолько поставили заказчика в тупик и обрушили его представления о мире, что он растерянно начинает искать выход.

Тесно может быть и самим социологам. Людям гуманитарной сферы вообще свойственен комплекс демиурга. Хочется не только описывать, но и менять реальность. К тому же, это – вопрос новых бюджетов.

Возможные решения состоят не в курсах повышения квалификации для социологического сообщества, а в плоскости повышения грамотности и взаимопонимания между исследователями и заказчиками. Ещё один путь – формирование междисциплинарных коллективов, в которых исследователи работают вместе с практиками трансформаций. На примере нашей компании: есть люди с исключительно исследовательским бэкграундом, есть люди с консалтинговым. Мы работаем вместе изначально: вторые понимают бизнес заказчика и формулируют управленческие задачи, первые работают на уровне исследовательских.

Относительно этичности. Мы понимаем социальную инженерию как процесс трансформации общества на основе предварительного проекта. Обрыв органического роста. Как формируется сам чертёж? Здесь также возможны различные решения, и выбор между ними предполагает ценностную основу. Можно идти по пути согласования, достижения договоренностей, поиска в запросе и ресурсах разных групп предпосылок для преобразований, цели которых идут от самого социума. Есть подход прогрессоров, которые достаточно агрессивно начинают менять сложившуюся экосистему. Мы не хотим сказать, что первое – всегда хорошо, а второе – плохо. Бывает, что избыточные согласования тормозят процесс. Но в выборе стратегий лежит определённая этическая основа.

Есть ещё целый ряд этических развилок. Например, в соотнесении целей и средств, в области коммуникаций, которые включают в себя момент препарирования действительности. Не уверены, что можно чётко зафиксировать границу этичности. Возможно, ее стоит искать в мотивах или в кантовском императиве. Нет, мы не возьмёмся за то, чтобы судить об этой границе уверенно.

Есть ли, по Вашему мнению, люди/группы/социальные структуры, настолько резистентные, что неподвластны социальной инженерии (если да, приведите, пожалуйста, примеры)? Или для социальной инженерии нет преград?

Если проект предполагает согласование и организацию целей и ресурсов всех заинтересованных сторон, их вовлечение в процесс преобразования, а не насильственное изменение, то вопрос не имеет смысла.

Группы же, которые не включены в процесс в качестве субъекта, будут вырабатывать сопротивление. Пассивность – тоже форма сопротивления. Пусть на первом этапе это кажется удобным. Но потом оказывается, что усилия «инженера» реализуются в вакууме. Отсутствие энергии поддержки ощущается всегда. И особенно ярко проявляется во время кризисов, испытания на прочность.

Вы ведете секцию «Проектирование моделей территориального развития». Какие проблемы проектирования территориального развития характерны для России?

У нас на законодательном уровне закреплено, что территории должны иметь стратегии.

Но они чаще всего идут в стол, делаются в шаблонном варианте – как кабинетники, оторванные от понимания среды, в которой будут реализовываться, интересов стейкхолдеров. Стратегии делают неким интеллектуальным центром и «внедряются». Наш подход – стратегии должны формироваться на уровне диалога групп, которые существуют в том или ином пространстве. Задача стратегии – обобщить интересы групп, понять ресурсы, которыми обладают сообщества и создать образ будущего, в которое будут вписаны все заинтересованные стороны. Для этого нужно описание реальности, в которой группы живут, ресурсов, солидарностей и противоречий, ролевых моделей. Нужно не внедрять готовый продукт, а формировать его, исходя из познания социальной реальности. Это открывает большое пространство для социологии.

Интересен вопрос о том, как организовать взаимодействие. И тут – переход к инженерии. В диалоге меняются смыслы, сдвигаются позиции, участники поступаются интересами ради достижения общего дела, достигают компромисса. Конечно, это идеализированное описание процесса, но именно к такой модели, на наш взгляд, нужно стремиться.

Какие проблемы приходится преодолевать при вовлечении местных сообществ при проектировании территориального развития?

Попытались в семи пунктах обобщить проблемы. Они характерны не для всех территорий, но достаточно типичны.

Непонимание.
Общество отвыкло видеть себя субъектом процессов, дистанцированно от власти. Существует позиция: «нам все равно навяжут то, что решат». Запрос выражается в форме претензий.
Комплекс исключительности.
Отдельные группы, в том числе органы власти, могут считать свой интерес приоритетным, возводить свои частные ценности до уровня общих, а остальное принимать за девиацию.
Проблема медиатора.
Кто может и должен им выступать? В идеале это должна быть власть, которая для этого должна видеть себя посредником, преодолеть олимпийскость, отрешенность, комплекс собственной правоты.
Принятие стратегии.
Недовольные финальным продуктом будут всегда. Проблема в том, чтобы увидеть в стратегии совместный продукт и найти компромисс.
Как перейти к действию.
Местная жизнь погружена в операционность, в текучку. Часто принятые стратегии гибнут не потому, что оторваны от жизни, а потому, что люди не имеют ресурсов ими заняться.
Сам заказ.
Часто решение принимается до всякой дискуссии. Дальше – ритуальная пляска. И цель стратегии в этом случае – зафиксировать и обосновать принятое решение, а не выработать его. Это проблема вертикально спускаемых стратегий и порождаемых ими ритуальных документов.
Долгосрочные стратегии становятся все менее релевантными
по причине высокой скорости изменений и вариативности. Это накладывает иные критерии релевантности. Стратегии должны быть не монолитными документами с жесткими рамками. Нужно переходить от стратегий к стратегированию – живому процессу, который позволяет все время рассматривать новые сценарии, включать в стратегию новые элементы, допускать вариативность. Вариативность – это не сценарий минимум-максимум, а «сад ветвящихся тропок», сценарии «если-то». Нужно постоянное считывание изменяющейся реальности, что только увеличивает роль исследователя.

В анонсе Вашей секции написано, что было бы полезным пригласить коллективы, которыми накоплен опыт создания стратегий развития территорий с использованием инструментов социологических исследований. Удалось ли реализовать этот замысел? Кто будет представлен на секции?

Удалось в полной мере. На секции будут представлены как собственно стратеги, так и исследовательские коллективы с кейсами. Будут команда РДТА, работавшая над проектом в Соловках. Будет Центр стратегических разработок, который аккумулирует огромный опыт пространственного развития. КБ «Стрелка» с рассказом о ролях городского антрополога. Конечно, будет «Платформа», у которой накоплен опыт работы с малыми территориями, в частности, проектирование моделей развития Кронштадта.

Также приедет представитель Центра молодежных исследований ВШЭ из Петербурга с рассказом об изучении молодежи как драйвера социальных изменений. Будут коллеги из Курской области с выступлением о том, как исследования помогают региональному стратегированию.

От секции ожидаем проблемных вопросов, обмена ракурсами во взгляде на проблемы стратегий и исследований.

У нас внезапно (благодаря Ларисе Паутовой) началось обсуждение одежды для Груши. А планируете что-то особенное на конференцию?

Разговор о костюме натолкнул нас на мысль о типажах социальных инженеров. Они ведь считываются визуально. На ум сразу пришел «железный менеджер». Холодно поблескивают очки, дорогой костюм, галстук. Принимает риторику про важность сообществ, но точно знает, как надо. Второй образ – полевик, в свитере и джинсах, сидит на завалинке, на ступеньках магазина, проникает в глубинный народ. Какие еще есть типажи? Наверное, нечто среднее. Будем изучать на конференции методом наблюдения.

Авторы: Мария Макушева, Алексей Фирсов 

 

Алексей Новиков:
«Умный город» начинается с умного старта»

Опубликовал manager, . Категория: Развитие территорий, Технологии, Экспертные позиции.

Не технологии делают город «умным». Технологии позволяют гораздо лучше видеть – и сам город, и его обитателей, добавляя нам «вставной глаз» с мощным анализатором. Впервые можно онлайн разглядывать город в целом, в деталях, извне, изнутри. Изучать мнения и поведение людей в интересующих разрезах. На выходе получаем материал к размышлению. «Умным» город делает целеполагание, понимающее, в чем благо и в чем боль горожан. Достоинство технологий «умного города» – их применимость в любом масштабе. О новых урбанистических возможностях рассказал глава компании Habidatum Алексей Новиков.

Справка:

Компания Habidatum создана пять лет назад. Работает с цифровыми технологиями получения, анализа и визуализации данных о жизни города. Продукты компании востребованы в работе над пространственным и социальным развитием городов, позволяя жителям стать активными участниками этих процессов.

Мы делаем данный шаг – переносим ногу в «умный город». В России концепции «умного города» пока совсем не видны. До сих пор деятельность в этой области в основном сводилась к поискам и разработкам технологий: интеллектуальное освещение и светофоры, оборудование wi-fi точками пространства города, парковочные сенсоры и все прочее. Точного понимания социальных, экономических, пространственных эффектов от применения данных технологий пока нет.

Однако работа в этом направлении идет, в частности в процессе создания генеральных планов городов. «Умной» станет инфраструктура города, поэтому эффекты будут системными. Выявляются большие возможности. Перенастройка режимов уже действующего транспорта, освещения и так далее. Отказ от неоправданных проектов за счет ресурсов, которых раньше не видели. Например, в нескольких региональных столицах решение транспортной проблемы предлагали в трамвае. Но получалось дорого. Вместо этого начали пересматривать и оптимизировать маршруты автобусов: анализ больших данных показал, через какие точки проложить экспресс маршруты, когда и почему именно там.

Есть еще множество локальных возможностей, снимающих «головную боль» и неудобства, с которыми разные группы людей сталкиваются в конкретных вопросах.

Когда быстро меняются технологии, начавшие первыми часто проигрывают. Приезжая в Берлин, видим – он менее цифровизован, чем Москва. Еще хуже в Нью-Йорке. В столице Силиконовой долины Сан-Франциско качество инфраструктуры и wi-fi сильно уступает московскому. Инфраструктура морально устаревает очень быстро. Есть уже вещи намного интереснее. Но в модернизацию инвестировано так много денег, она так долго окупается, что ранее прогрессивные, но быстро устаревающие технологии начинают тормозить весь процесс развития города. Так бывает в быстрой стадии кондратьевского цикла, когда технологии буквально мелькают, сменяются одна за другой. Ранний старт часто обрекает на неэффективные технологии. В этом смысле некоторое осторожное запаздывание имеет свои плюсы. Вот Нью-Йорк «добивает» свою старую инфраструктуру как «умную», так и традиционную. Городу как воздух необходим новый приток инвестиций в инфраструктуру, но он ждет подходящего момента.

В «умном городе» самое главное понять людей. Сначала – кто, куда, зачем, почему так и как сделать лучше, а потом настроить инфраструктуру. Технологически есть все, чтобы понять, как горожане пользуются своим городом, увидеть, что тут лишнее, что мешает и чего не хватает. Большие базы данных доступны. Рабочие платформы созданы, обеспечивая сразу и анализ, и визуализацию. Великолепные результаты дает анализ соцсетей.  Дальше надо понять задачу. Что конкретно делать в крупных, средних, малых городах? Здесь встречаются интересы компаний и людей.

«Умный город» начинается с умного старта, когда вся экономика — задача в понимании цели развития. Чтобы этим заниматься, нужен доступ к информационно-коммуникационной инфраструктуре, нужны мониторинг и аналитика. Иногда даже в режиме реального времени. Вот тут основная экономика.

В чем сложность? Работа в условиях повышенной плотности. Город уже выстроен. Его нельзя взять и переделать полностью, да и не нужно. Надо искать, где есть лакуны как в пространстве, так и во времени? Какие они? Чем их можно заполнить, и можно ли? Сейчас все сосредоточено в этом поиске.

Львиная доля экономики города — доставка людей. За последние сто лет товары возить стало на порядок дешевле, а себестоимость перевозки одного человека радикально увеличилась. Инфраструктура, комфорт, спрос на ускорение движения и так далее. Город по определению большой, даже если крупным не считается. К услугам и недвижимости нужно добираться. Не могут здания сами идти к нам. На работу, в парикмахерскую; тут и медицина, и государственные службы, даже в банк иногда мы должны зайти лично. Это 80 процентов экономики города. Такие передвижения — основа города. И как вы их спланируете? Найдете разрывы в пространстве и времени, реорганизуете потоки, измените часы работы учреждений и организаций? А за этим десятки миллиардов рублей. Бигдата и геоаналитика могут дать огромный эффект. Это «умный город» крупным планом.

Большие события можно проводить «умнее». Мы делали оценку потребительского поведения людей в городах чемпионата мира по футболу 2018. По отдельным улицам Москвы наблюдался 50-60% рост товарооборота, но по городу в среднем – 4%. Одна из причин — фан-зона в Лужниках без магазинов вокруг. Больше 100 тысяч человек, изолированных в фанзоне почти ежедневно, не могли потратить деньги и принести доход городской экономики. А для маленьких городов это ещё важнее. Там такие события как регата, военный парад, шоу, даже хорошая лекция, – если их умно провести, это может привести к сильным изменениям.

У бизнеса бездна возможностей, но их там надо увидеть. Например, «умное» освещение направит людей по вечернему и ночному городу. Куда оно их направит? Уличные фонари, световые дорожки: куда они ведут? Там безопасно и что-то интересное? Так могут оказаться посещаемыми и прибыльными не только бары, но и музеи – не обязательно на людных улицах. Это одна из возможностей. Их надо искать, нужны идеи. В «умном городе» умным быть лучше. Этот поиск нужен и самому городу, особенно малому. Добавить к экономике 2-3 часа на коммерческий объект – очень даже неплохо.

Локальные транспортные новации несут всеобщее облегчение. Уже убер и каршеринг, организованные на информационной инфраструктуре, изменили жизнь. Но мобильные приложения могут гораздо больше.

Перестроить под пассажиров работу маршруток – и кто поедет в аэропорт на такси, если на маршрутке в 4 раза дешевле? В интернет кидаете заявку, за вами заезжают, собирая подходящих для маршрута остальных пассажиров. Выберут адреса так, чтобы они были примерно на одной линии. Компания тоже выигрывает, увеличивая поток и оптимизируя перемещение.

В Калифорнии со скоростью звука взлетел бизнес компании, выпустившей приложение для желающих подбросить кого-нибудь. Но «кто-нибудь» – это риск. Приложение подбирает человека с заказанным профилем. Это почти «тиндер». Там нельзя сказать «я не хочу чернокожего» или «о, только не белый». Просто задают тип пассажира. Страх был снят у людей. Разгрузить страхи и фобии – людям спокойней, бизнес работает, власти заняты делом.

Самое интересное – понять будущее, бюджет времени человека. Для туризма и культуры это – серьезные вопросы. Придумать интересную «фишку» – мало. А кому интересную? Надо понимать свою аудиторию. Это бигдата в чистом виде.

Мы делали анализ для центра искусств в Денвере (DPAC). Это большая территория рядом с университетским кампусом. Построить здание для оперы или конференций? Какие рестораны в каждом случае? Для детей что нужно? По каждой функции мы анализировали аудиторию. Что такое для людей культура, сколько времени они готовы потратить на нее уже сейчас, что вычтут из своего дня в пользу культуры и чем пожертвуют ради нее?

В текущий бюджет времени надо вписать определенный интервал, а для этого – что-то исключить. Иначе желание не реализуется, ведь сутки не растянутся. Образ будущего – это то же самое время, но тратится оно по-другому. Тут важно искать варианты для разной аудитории и не «запрограммировать» будущее под один сценарий.

Бюджетный вариант цифровизации – обмен компетенциями. Он очень подходит для малых городов. Дополнительные доходы и решение проблем занятости, комфорт населения и доступность услуг. Это можно сделать в формате городских порталов – для обмена услугами. Просто, но дает феноменальный комфорт людям, их мир тут же расширяется.

Вам нужно учить ребенка английскому языку, но нет нормальной школы. Зато есть учитель: оказывается, он прожил в Англии 44 года и готов взяться за посильную плату, а живет он в соседнем квартале.

Что нужно сделать? Только понять, в чем боль и нужда людей. И предложить удобное решение. Биржа труда, рынок небольших услуг – ты меня подвези, а я тебе покрашу кухню. Подхватить спрос, смягчить все эти дефициты и неудовлетворенности, поменять в городе атмосферу. Это сделает город живым, там захочется жить.

Технически нужно создать платформу, то есть локальную цифровую среду, а здесь уже много готовых решений и коллективов, готовых их развивать.

«Трудная» нефть:
вызовы и перспективы

Опубликовал manager, . Категория: Бизнес и общество, Исследования, Корпоративные практики.

ЦСП «Платформа» представляет результаты экспертного исследования, посвящённого смене эпох в российской нефтедобыче.

Центр социального проектирования «Платформа» завершил экспертное исследование, посвящённое ситуации в нефтяном секторе. Ключевой гипотезой подготовленного доклада стала позиция ряда участников исследования о принципиальной смене эпох в российской нефтедобыче — переходу к фазе «трудной нефти», которая влечёт за собой не только новые технологические подходы, но и изменения в стратегическом планировании, оценке рисков и возможностей, отраслевом регулировании, корпоративной культуре, качествах отраслевого лидерства.

В исследовании приняли участие представители ряда нефтегазовых компаний, чиновники, отраслевые эксперты и специалисты смежных областей — финансов, цифровых технологий, HR, корпоративного управления и других. Также исследовательской командой проанализирован большой объём открытых источников.

Нам было важно зафиксировать, какие вызовы стоят сегодня перед отраслью и какие решения являются оптимальными для сохранения (как минимум) текущего уровня добычи. До сих пор значительная часть общества смотрит на нефтяной бизнес как на консервативный сырьевой сегмент, который противопоставлен сфере высоких технологий.

Такое противопоставление формирует стереотип о «сырьевом проклятье» страны, тормозящем инновации, прогресс, посевы разумного и вечного. Исследование показывает, что такая оппозиция является ложной: освоение сложных запасов требует концентрации наиболее передовых технологических и управленческих решений, включая уникальные разработки.

Генеральный директор ЦСП «Платформа» Алексей Фирсов

Добывать нефть становится все труднее. Россия занимает первое место в мире по трудноизвлекаемым запасам (ТРИЗ) нефти, поэтому острее многих других сырьевых стран ощущает риск: либо ответить на технологический вызов, либо столкнуться со снижением добычи нефти, что будет иметь фундаментальные экономические и социальные последствия.

За последние 10 лет расходы на разведку и добычу в мировой нефтяной отрасли выросли на 400%, при этом рост добычи составил не более 15%. Эксперты отмечают, что 4/5 расходов на исследования и разработки направлены, прежде всего, на поддержание существующего уровня добычи.

О «трудной» нефти начали серьезно задумываться лишь с конца 2000-х, когда стало очевидно, что добыча «легких» углеводородов в стране стабильно снижается. Российские нефтяные компании приступили к пробным разработкам «трудной» нефти – на тот момент вместе с западными партнерами, обеспечивавшими трансфер технологий. Изучением, разведкой и отработкой технологий добычи ТРИЗ занимаются «Газпром нефть», «Роснефть», «Сургутнефтегаз», «Татнефть» и другие компании.

Можно ли говорить о наступлении новой эпохи в добыче российской нефти? Значительная часть экспертов, принявших участие в исследовании, склоняется к этому определению. В перспективе ближайших лет, по мере нарастания технологических вызовов, «смена вех» станет очевидным явлением.

Однако фундаментальные изменения обсуждаются сегодня в довольно узком экспертном кругу. Для значительной части общества нефтедобыча до сих пор представляется как технологически простой высокомаржинальный процесс. С этих позиций интересам отрасли угрожают альтернативная энергетика, электромобили и другие внешние факторы, но не процессы внутри неё самой. Нефть кажется практически безграничным ресурсом, несмотря на ежегодно растущее сырьевое потребление.

Возникает разрыв между реальным технологическим содержанием процессов добычи и сложившимися стереотипами. Принципиальные подходы к отраслевому регулированию были приняты ещё в 90-е годы, когда работа велась в основном на обустроенных в советское время больших месторождениях. Сегодня эти подходы требуют своей ревизии.

Эпоха «трудной» нефти определяет ряд развилок и для самих компаний.

  • Смогут ли участники рынка и регулирующие ведомства договориться о стратегии развития отрасли на ближайшие десятилетия, в том числе понять, какой уровень добычи оптимален и какие ресурсы вовлекать в разработку в первую очередь?
  • Возможны ли серьезные технологические инновации в условиях относительной международной изоляции России?
  • Удастся ли обеспечить ускоренную цифровую трансформацию отрасли, повысить ее привлекательность для носителей IT-компетенций?
  • Будет ли изменена корпоративная среда внутри компаний, которая традиционно воспринимается как консервативная, жёстко иерархичная?
  • Возможно ли культивирование в ней инновационных подходов, включая право на риск и на ошибку?

Ответы на эти вопросы будут даваться неравномерно, в зависимости от исходных позиций, уже сложившихся типов корпоративных культур. Но именно практическим качеством этих ответов будет определяться конкурентоспособность нефтяного бизнеса в обозримом горизонте.

Подробнее в докладе:
Трудная нефтьСкачать

Алексей Маслов:
«Китаист в совете директоров российской компании – лучшее решение»

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Экономика, Экспертные позиции.

Выход на новые рынки — естественный путь развития бизнеса. Однако степень риска существенно возрастает, если эти рынки находятся в принципиально другой среде. В рамках совместного исследования с Ассоциацией независимых директоров «Платформа» встретилась с востоковедом, доктором исторических наук Алексеем Масловым, чтобы узнать о сложностях выхода на китайский рынок и путях их преодоления, в том числе за счет модификации советов директоров.

Ошибка №1

Вы убеждены, что Китай — самый выгодный рынок

Расширяя рынки сбыта, производители российской продукции в первую очередь думают о том, как выйти на китайский рынок. Однако китайский рынок — это рынок с небольшой маржой и большим начальным капиталовложением. Причем сегодня выход на операционную прибыль происходит в лучшем случае через два года. Поэтому надо думать не о Китае, а о Вьетнаме, Индонезии, Таиланде, о странах, где рынок поменьше, но маржа побольше.

Заходя на китайский рынок, многие компании изначально представляют себе Китай таким, каким он был 5 или 10 лет назад. Его мыслят как страну, которая открыта для любых капиталовложений, где даже сумма в 100 тысяч долларов — это серьезные деньги. Но китайцы никогда не скажут: «Это мало». Они будут вести с вами переговоры, пока вы сами не поймете, что вы там особо не нужны.

Ошибка №2

Вы считаете, что Китай везде одинаковый

Никакого единого Китая как в экономическом, так и в социальном плане не существует. Китай регионален даже в плане пищевых и эстетических вкусов. Когда вы выходите на китайский рынок, надо точно знать, какой регион вам подходит. Например, российский производитель шоколада с солью решил выйти на китайский рынок, попробовал зайти в разные регионы, но дело не двигалось с мертвой точки. Тогда производители решили проконсультироваться со специалистами и поняли, что такие вещи могут хорошо продаваться только в одном регионе. После они стали продавать свою продукцию там и сделали свой маленький, но надежный бизнес.

Ошибка №3

Вы доверяете словам

Многие воспринимают доброе отношение китайцев как обещание хорошего бизнеса и считают, что после одной встречи в ресторане им удалось завязать с китайцами дружеские отношения. Заключается протокол о намерениях, но в 92% случаев дело никогда не доходит до договоров, потому что в реальности никакие отношения не устанавливаются.  Китайцы говорят во время переговоров: «Мы обязательно подумаем над вашим предложением». В реальности это — отказ. Когда китайцы хотят что-то делать, они заключают не протокол о намерениях, а договор, и приглашают к действиям. Если в течение года переговоров китайцы вас кормят обещаниями, переговоры можно сворачивать.

Ошибка №4

Вы даете себя скопировать

Практически все крупные российские торговые марки были сымитированы китайцами. Однако от этого можно застраховаться: еще до выхода на китайский рынок надо зарегистрировать патент и торговую марку. Это недорого, а защита от таких случаев надежная.

Ошибка №5

Вы полагаетесь на слухи

Китай — страна очень динамичная, и каждая область здесь за 2-3 года полностью обновляется. Перед тем, как вы зайдете в Китай, нужно делать мониторинг конкретного сектора рынка. Наши компании вместо этого полагаются на рассказы других китайцев. Например, один из производителей муки познакомился с китайской компанией, которая пообещала зарегистрировать торговую марку, выйти на дилерские сети и всячески уверяла в успехе предприятия. В итоге оказалось, что та компания никакого отношения к рынку муки не имела, а просто пыталась вскочить на российские поставки. Способ с этим бороться только один: надо заказывать мониторинг и надеяться только на свою группу аналитиков, ни в коем случае не доверять словам других китайцев.

Ошибка №6

Вы планируете слишком долгосрочные проекты

Если ваша компания все-таки сумела найти место на китайском рынке, то это еще не означает успех. Российские производители склонны применять к восточным рынкам более привычные им европейские модели. Однако китайский рынок устроен иначе. Вам дадут поработать лет пять, после этого что-нибудь произойдет с вашей компанией. Так было с косметическими компаниями, которые хорошо попали в рынок. В это время зеленая, органическая косметика была востребована в Китае, но потом все схлопнулось. Дело в том, что как только китайцы понимают, как вы работаете, как только они могут воспроизвести всю цепочку, они просто воспроизводят ее сами. Поэтому надо быстро перестраиваться, либо релоцировать свое производство в другую страну, либо повышать специализацию, продавать компанию и в дальнейшем идти в другую сферу.

Ошибка №7

Вы слишком уверены в успехе

Китайский рынок очень быстро меняется, и российские производители не успевают отслеживать все изменения, в итоге терпят убытки. Однако, выходя на азиатские рынки, надо быть готовым к тому, что рабочая гипотеза может оказаться несостоятельной. Надо не бояться потратить какие-то деньги — это может спасти в дальнейшем от больших неприятностей.

Многоуровневая политика

Практически во всех странах Восточной и Юго-Восточной Азии надо работать всегда на трех уровнях:

Первый уровень — государственный, когда ваш проект, возможно, включает правительственное соглашение и, по сути, это гарантирует господдержку.
Второй — уровень местных чиновников. Многие считают, что если лидерами государств подписан договор о создании компании, то это открывает в Китае все двери. Но это не так. Вам в любом случае придется договариваться на уровне местных чиновников, в том числе подружиться с ними и показать, что вы приходите на китайский рынок как лояльный человек, что вы готовы платить налоги, быть налоговым резидентом, поддерживать перспективные сферы промышленности.
Третий уровень — работа с китайскими поставщиками и компаниями. Здесь все идет на уровне психологии. Как только представитель азиатского рынка почувствует вашу слабость, считайте, что вас съели.

Постоянное обновление

Китай регулярно вводит новые зоны подвижного налогообложения. Это может быть промышленность, технологии. Необходимо постоянно мониторить эти изменения. Иногда выгодно прямо сейчас вскочить в уходящий поезд и открыть свою компанию в определенном регионе или, наоборот, лучше подождать. Это чем-то напоминает игру на бирже, когда вы должны понимать, куда идут фишки.

Конечно, удачным решением для компании будет включение в совет директоров или в консультативный орган специалиста по Китаю или другой стране, в которую планируется выйти. Такая корпорация будет работать гораздо эффективней и существенно снизит риски на новых рынках.