Skip to main content

Месяц: Февраль 2019

Олег Грешнев:
«Цифровизация – смерть городов»

Опубликовал manager, . Категория: Развитие территорий, Технологии, Экспертные позиции.

Цифровизация – смерть городов. Такой парадокс вбрасывает на клубе «Платформа» Олег Грешнев, руководитель компании VINGRID, эксперт в области программных решений для управления техникой и обработки данных. Но смерть эта оптимистична. Люди уходят от давления городских пространств. Человек становится предельно мобильным, его зависимость от локаций снижается. Это даёт шанс и малым территориям.

Будущее сегодня

Большая часть терминов, которая сегодня существует в IT-рынке, – это маркетинг. И волна, на которой поднимается SmartCity («умный город»), во многом маркетинговая: она объединяет в себе большое количество разнородных технологий.

Для начала разговора стоит отметить, что цифровизация – многоаспектное понятие. Сперва мы говорили о ней как о переходе с аналогового способа передачи информации на цифровой, а теперь – как о системе, способной действовать независимо от человека.

Если рассуждать в логике первого определения, изначально подразумевая инфраструктурный компонент, цифровизация городов началась задолго до того, как этот термин вошел в обиход, с момента, когда территория страны оказалась почти полностью покрыта мобильной связью и интернетом. Распространение этих технологий оказало влияние сперва на практики коммуникации жителей городов (у них появились виртуальные сообщества (например, заточенные на решение проблем в своих домах и районах, позволяющие делать совместные закупки или находить единомышленников), получил распространение формат онлайн-знакомств (в том же FidoNet горожане знакомились и выводили встречи из онлайна в офлайн, развиртуализовывались), а потом и на сами города – в них стали распространяться цифровые услуги. Современный город без интернета и мобильной телефонии попросту сложно представить.

Но сегодня, говоря о цифровизации городов, мы чаще подразумеваем SmartCity – систему, способную работать при минимальном участии человека и принимать за него решения.

Человек и система

Одной из первых появилась идея, что цифровизация может и должна зайти в наши дома. И это вхождение на территорию нашей жизни началось с прорывной мысли, что человек способен сам стать ключом: теперь мы входим в собственные дома, офисы и телефоны по отпечаткам пальцев, а система решает, впустить нас или не впустить. Равно мы стали «ключами» для пересечения границ, биометрические данные человека, переведенные в оцифрованный вид, позволяют системе принять решение о нашей же подлинности.

Следующим шагом должно было стать управление нашими домами с помощью цифровых технологий. «Умный дом» своевременно включит и выключит вашим рыбкам свет в аквариуме, вскипятит чайник, запустит стиральную машину и позаботится об экономии электроэнергии. Казалось бы – удобнее не придумаешь! Но далеко не все оказались готовы принять идею цифровизации на бытовом уровне и впустить ее в свою повседневность: не прижились ни «умные дома», ни мобильные голосовые помощники. Факт остается фактом: никто так и не начал пользоваться ими всерьез в повседневной жизни, хотя технологии действительно очень удобные. Разработчики быстро поняли, что пользователи натыкаются на некие барьеры, мешающие комфортно использовать систему. Но что это за барьеры? Оказалось, что с одной стороны, человеку сложно доверять общению с машиной и рассчитывать на полноценную обратную связь, а с другой – трудно в принципе доверить ей дом, переложив ответственность за безопасность с себя на машину. Мне кажется, эта ситуация с недоверием была сильно усугублена, когда в мае 2005 года в Москве случился блекаут: те немногие горожане, кто успел обзавестись передовыми технологиями и сделать электронные ключи для дома, попросту не попали в свои квартиры. Также заставили задуматься о целесообразности подобных систем сбои при обновлении программного обеспечения на компьютерах и мобильных телефонах. Обыватель задался резонным вопросом: где гарантии, что «умный дом» обновится идеальным образом и из крана, например, не будет течь исключительно холодная вода?

Если человек допускает ошибку сам, он к ней относится легче, чем к ошибке, допущенной в итоге сбоя в цифровых решениях. Кажется, у него возникает ощущение двойной платы: сперва пострадал, пока адаптировался и привыкал к системе, разбирался в ней, а второй раз – когда она дала сбой, сделав человека своим заложником. Это сродни аэрофобии – катастрофы редки, но сам факт, что ситуацией управлять невозможно, заставляется бояться полетов с утроенной силой. Последней же каплей в неприятии «умных домов» оказалось раздражение: голосовые помощники вечно требуют то переговорить что-то, то некорректно распознают речь, то в систему добавляются какие-то новшества, меняется привычный интерфейс и т.п.

Еще одна грань недоверия цифровизации сопряжена с её повсеместным проникновением в нашу жизнь и выводом киберпреступности на принципиально новый уровень. Раньше киберпреступность больше всего заботила банки и корпорации, а обычные пользователи вспоминали о ней лишь при совершении онлайн-платежей. Однако по мере проникновения цифровых технологий во все сферы быта – управление домом и автомобилем, сферу здравоохранения и прочее, речь уже идет ни много ни мало о возможности «взломать» жизнь. И это требует серьезного переосмысления как технологий защиты, так и моделей поведения самого пользователя, обучения его специфическим навыкам защиты. Другими словами, мы и упрощаем жизнь, и повышаем её рискогенность.

Но страх, недоверие и раздражение оказались не единственными факторами, препятствующими цифровизации жизни. Даже если речь и не идёт о тотальной предубежденности, на отношение к новым цифровым технологиям влияет способность адаптации человека к ней. Быстро стало понятно, что здесь мы имеем дело с новой формой неравенства, с «цифровым неравенством». Люди все сильнее разделяются на тех, кто легко осваивает новые технологии и использует их в повседневности, и тех, кому в силу различных причин (возраст, образование, уровень достатка и пр.) они остаются недоступны, постепенно влияя на качество жизни в сторону его ухудшения. Можно предположить, что с ускорением внедрения технологий это неравенство будет только усиливаться, порождая новые, до сих пор не наблюдавшиеся, формы деприваций и социальной напряженности. И попытки сделать цифровизацию предельно простой, с интуитивным интерфейсом, подсказками, пока с удивительной частотой проваливаются: технологии развиваются быстрее, чем человек, его психика, успевают привыкнуть и адаптироваться.

Закон не поспевает

Но не только человеческий фактор мешает созданию SmartCity. Следующим шагом на пути цифровизации в городах мог бы стать, например, беспилотный транспорт, но вряд ли этот шаг будет сделан в обозримом будущем. И проблема здесь не в самих людях. Если сейчас опросить граждан, многие согласятся, что беспилотный транспорт на улицах города – отличная идея. Но теперь уже мы сталкиваемся с проблемой, лежащей в правовом поле – недоверие идет со стороны законотворческой и даже исполнительной власти, которые не желают разбираться с непростыми вопросами: кто виноват, если случится авария со смертельным исходом? на кого можно возложить ответственность за прочие происшествия? что делать, если вдруг случится «восстание машин»?

Свобода или безопасность?

И все же, невзирая на все сложности, цифровизация (в её первом понимании, касающемся инфраструктурных условий) становится частью реальности больших городов. Последнее наиболее удачное явление городской цифровизации – московская парковочная система: она оказалась одной из лучших в мире, а ребята, которые ее разработали, стали мировыми лидерами по таким решениям. Ее инновационность в том, что взаимодействие с парковкой практически полностью осуществляется с мобильного телефона: оплата, оформление абонемента, можно даже найти свободное место через эту систему. Если добавить сюда то, что, паркуясь, вы можете одновременно с телефона еще и еду из магазина заказать с доставкой на дом, купить билеты в театр и быстро найти через Tinder, с кем туда пойти, – поймем, насколько сильно мир поменялся в лучшую сторону. Большой город и его возможности помещаются теперь в смартфоне. Но надо понимать, что неизбежным следствием (а может быть и необходимым условием) этого становится то, что вся ваша активность превращается в данные и служит удобным инструментом контроля. Мы используем цифровизацию для офлайн-действий, а онлайн-данные используются, чтобы сделать нас более управляемыми и прогнозируемыми.

Говоря о свободе и безопасности, приведу еще один пример внедрения цифровых технологий в повседневную жизнь больших городов – разнообразные цифровые средства, позволяющие родителям контролировать детей. Это весь комплекс – начиная от системы видеонаблюдения за няней с ребенком, заканчивая специальными приложениями для смартфона, позволяющими не только отслеживать местоположение чада, но и при необходимости слышать, что происходит рядом с ним. Сюда же добавим электронные дневники, системы оповещения о входе/выходе из школы, видеонаблюдение в образовательных учреждениях и многое другое, что позволяет родителям даже на расстоянии контролировать своих детей. Как такой гиперконтроль скажется на подрастающем поколении, предугадать трудно. Между свободой и безопасностью мы сделали выбор в пользу второго. Теперь в больших городах дети растут фактически в условиях комфортной тюрьмы и перманентного надзора, мы ставим фильтры на их смартфоны, контролируем, что они читают и смотрят, с помощью систем автоматизации максимально эффективно расходуем их время, не давая шанса научиться самим выбирать, ошибаться и нести ответственность.

Отмечу, что цифровые технологии в целом изрядно влияют сегодня на отношения между людьми. Про детей и детство я сказал, но есть ещё и отношения между взрослыми людьми.

Цифровизация позволяет избавляться от одиночества в больших городах, находить единомышленников, но она же вносит разлад в отношения, создавая новые формы зависимостей, которых не было раньше (зависимость от социальных сетей и смартфонов), отдаляя, а не сближая людей, хуже того – провоцируя на новые формы сведения счетов (хейтерство в онлайне), которые становятся допустимыми благодаря возможностям анонимизации.

Грани цифровизации городов

Цифровизация городов, ради чего бы она ни задумывалась, неожиданно оказалась удобным средством пиара для управленцев. Вряд ли ошибусь, если скажу, что идет негласное соревнование среди мэров мегаполисов по управлению автомобильными пробками в рамках развития SmartCity.

Цифровизацией также успешно решают задачу повышения безопасности, тогда заказчиком выступает не только мэрия, но и силовые органы. Это проекты, связанные с камерами, проходом на стратегические объекты (вокзалы, аэропорты и пр.). Здесь открывается большое пространство для экспериментов. Вот в Москве уже полгода тестируют систему распознавания лиц, делают это более-менее успешно, хотя можно предположить, сколько проблем с этими тестами. Такая система наиболее эффективно работает, защищая периметры стратегически значимых объектов, выделяя из толпы подозрительных людей. Здесь любопытно посмотреть на иностранный опыт в этой сфере. В одном городе власти решили установить фонари, которые включаются-выключаются при приближении человека. Но позже придумали заодно встроить в фонарный столб микрофон, а раз уж его встроили, научили систему SmartCity реагировать на несколько видов звуков, в первую очередь – на звук выстрела. Так полиция получила мгновенное информирование и о ситуации, требующей ее вмешательства, и о месте, где совершено преступление. Они узнают о преступлении раньше, чем кто-либо успевает сообщить о случившемся.

В наших реалиях цифровизация оказалась выгодным государственно-частным партнерством. Это достаточно популярная и очень пролобистская тема. Один из наиболее успешных примеров здесь – система взимания платы с грузовиков «Платон», камеры контроля скорости автомобилей.

Цифровизация городов меняет привычные практики своих жителей. Например, все помнят «лихие 90-е» и беспредел на дорогах. Особенно трудно приходилось пешеходам, ведь никто и не думал их пропускать на переходах, они были вынуждены перебегать дорогу, в буквальном смысле слова рискуя жизнью. С появлением камер водители сперва стали пропускать людей из чувства страха перед штрафами, а потом это вошло в привычку и сегодня водитель, не тормозящий перед пешеходным переходом, выглядит странно и дико; нам даже трудно представить, что когда-то могло быть иначе.

В городе цифровизация также позволяет открыть прямой канал коммуникаций между горожанами и властью. Это не только сервисы электронных госуслуг, но и возможность сообщать о проблемах (например, с уборкой снега в конкретном дворе), участвовать в обсуждении и голосовании по насущным вопросам жизни города, особенно в случае, когда вопрос затрагивает интересы конкретных групп жителей. Многие жители мегаполисов научились извлекать свои выгоды из этого и более-менее успешно манипулировать властью. Другой вопрос, что нас ждет после перехода на цифровое голосование. С этого момента и навсегда можно будет забыть о контролируемости выборов (на участке вы легко можете поставить наблюдателей, пересчитать голосующих по головам, а потом сравнить их количество бюллетеней с количеством людей, пришедших на участок; в случае онлайн-голосования возможность контроля такого плана отсутствует), об анонимности.

Еще один важный момент, о котором мне хочется сказать, касается перевода привычных практик из онлайн в офлайн и обратно. Например, сегодня митинги протеста нередко инициируются в интернете, а реализуются в пространстве города, давая возможность властям собирать данные о митингующих через мобильные устройства. Хорошая новость заключается в том, что на офлайн-событие может быть дана сильная обратная связь в онлайне (в первую очередь, в соцсетях), достаточно сильная, чтобы повлиять на управленческие решения.

График отключения горячей воды online

Перспективная сфера, в которой цифровизация пришлась бы очень кстати, – ЖКХ. Но на сегодняшний день, возможно, тормозом выступает незаинтересованность самих служб ЖКХ в этом вопросе. Почему в XXI веке не используются простые способы отправки данных? Например, данные со счетчиков воды могли бы без участия человека передаваться в службы ЖКХ. Есть примеры установок такого оборудования, но их распространенность пока крайне незначительна.

Открытые данные

В идеальном мире цифровизация становится источником честных данных, которые открываются для и в интересах жителей. Многие города получают информацию по штрафам, по тому, на что и как тратятся деньги, по графикам уборки мусора, статистику по ДТП, заболеваемости, – всё что угодно. Фактически вся информация (кроме персональных данных), аккумулирующаяся в городских системах, может быть открыта, давая большое пространство для анализа и сравнения. Но мы уже хорошо понимаем, что данные – это власть. И как эта власть будет использована – в интересах улучшения жизни граждан или ограничения их свобод, – узнать можно только постфактум.

Цифровизация и город-сад

В конечном счете цифровизация городов может решить многие проблемы. Быть может, она изменит их современный образ жизни, сняв с людей необходимость работать в крупных деловых центрах, делать покупки в больших универмагах. Если жизнь пойдет по этому сценарию, привычные сегодня шум и теснота мегаполисов умрут; некомфортная жизнь в большом городе окажется не так уж необходима для того, чтобы успешно учиться, работать и обеспечивать себя нужными вещами. Ведь если все процессы будут агрегироваться в сети, можно будет жить в любой точке, наиболее комфортной для себя. Это может повлечь за собой новую волну дауншифтеров, которые будут переезжать в более мелкие населенные пункты, поближе к природе, оставаясь при этом включенными в жизнь городов и корпораций. Для таких целей цифровизация – удачное решение, позволяющее разгрузить мегаполисы и дать шанс малым городам. Насколько устойчивой, безопасной и свободной окажется эта новая дивная жизнь, сказать трудно. Очевидно, какие-то серьезные выгоды смогут быт извлечены: например, благодаря цифровизации возможны виртуальные путешествия, что в целом хорошо снимет социальную напряженность, давая иллюзию свободного перемещения.

Особенности и перспективы российского рынка Internet of things

Опубликовал manager, . Категория: Исследования, Общественные процессы, Технологии.

Центр социального проектирования «Платформа» совместно с компанией Schneider Electric представляет исследование «Цифровая воронка» потребления: особенности и перспективы российского рынка IoT (Internet of things – интернет вещей».

С октября по ноябрь 2018 года в рамках исследования было проведено более 20 интервью в трех целевых аудиториях («IoT-потребители», «IoT-производители», «внешние консультанты/аналитики IoT»).

Задачи исследования: изучение российского рынка интернета вещей, выявление факторов, влияющих на IoT в России, составление рэнкинга ожидаемой IoT-активности отраслей-потребителей.

К 2025 году объем мирового рынка интернета вещей может составить от $4 трлн до $11 трлн. На данный момент Россия отстает от многих стран по внедрению именно тех IT-технологий, которые относятся к самым востребованным в мире: робототехника, искусственный интеллект, интернет вещей.

В России государство, а не бизнес, как в странах-лидерах, играет ключевую роль в цифровой трансформации. Специфика российского рынка формирует внутренние вызовы отраслям-потребителям IoT: ЖКХ, сельское хозяйство, машиностроение, здравоохранение, потребительский рынок, транспорт и логистика, финансовый сектор, телекоммуникации, металлургические и нефтегазовые компании, электроэнергетика.

По мнению экспертов, ключевым ингибитором IT-технологий в России является неравномерное развитие нормативно-правовой и регуляторной базы: многие действующие нормативы, регламентирующие деятельность предприятий, разработаны еще во времена СССР.

Тем не менее, IoT воспринимается российским бизнес-сообществом как наиболее востребованная из прорывных цифровых технологий. Эксперты считают, что нынешнее отставание России от мирового уровня развития сферы интернета вещей не выглядит необратимым.

Для развития IoT-рынка в России необходимо активное участие как государства, так бизнеса и НКО. Причем из-за российской специфики в данной сфере ключевым драйвером должно быть именно государство, но есть риск уйти в бюрократизацию.  Тем не менее, эти системные факторы уравновешивают друг друга. В ситуации такого баланса возможен «органический рост», но не следует ожидать бурного развития рынка. По прогнозам экспертов, в ближайшие 5–7 лет доля России в общем объеме мирового рынка интернета вещей останется незначительной – в пределах 1%.

Подробнее о результатах исследования:



 
 

Internet of thingsСкачать

Елена Омельченко: «Новые поколения будут менять общество явочным порядком». Часть 2

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

«Общество» рассыпается, если между разными группами и поколениями людей нет «общего», которое бы их объединяло. Но на каком бы уровне мы его ни искали, внимательный взгляд одновременно обнаруживает различия. Одна из практических задач социологии – разобраться с вопросами общего и разного, чтобы указать реальные основания единства. Один из возможных ответов – «новая культура доверия», которая формируется в нашем обществе прежде всего молодыми поколениями. Об этом рассказала социолог Елена Омельченко, специалист по социологии молодежи.

ЧАСТЬ 2

Елена Омельченко

Формируются новые типы неравенства. Как это происходит? Связь с семьями для молодых по-прежнему значима. Поэтому имеет значение образование родителей, их социальный статус и социальная позиция. Мы говорим о мере обладания ресурсами, о доступе к культурной инфраструктуре, к образованию. Не происходит никакого стирания различий.

Географические различия тоже остаются очень важными. Даже информационная среда способствует формированию новых неравенств. Если мне важно единство между он- и офлайн коммуникацией, мне необходимо в городе место, где я могу поговорить, и между собеседниками будет связь. Важно, чтобы мне передавалось ощущение признания.

А ведь признания может и не произойти. По разным социальным обстоятельствам. И в результате такой потребности в признании люди могут чувствовать себя настолько изгоями и аутсайдерами, что им придется уехать, чтобы в другом месте найти «своих».

Поиск «своих» стал теперь более вариативным и устроен сложнее. В 12-14 лет человек формирует себя. Приходит озарение, кто они и какие они — «свои». Иными словами, с кем у тебя возможны телесные, интеллектуальные, эмоциональные связи, с кем ты чувствуешь себя в безопасности. «Свои-чужие», это самоопределение остается ключевой формой вхождения в социальность.

В поствоенном мире прошлого века было проще. Ты либо меньшинство, либо большинство. Большинство – это мейнстрим. Меньшинство – выбирает особый путь. Но сегодня это микс, вариантов намного больше, мейнстрим и особые пути образуют области пересечения.

Возникает специфическое мироощущение. Нет исключительно врагов, но нет и исключительно друзей. Культурный выбор все более индивидуален. При этом он никогда не окончателен. «Пожизненной верности» выбору не существует. Человек может быть гопником в дворовой компании лет до 16. Но вырывается, учится в другом городе и может включиться в любую группу.

Из-за того, что есть реальная и виртуальная коммуникация, позиционирование себя тоже усложняется. В сети я чувствую, на какие мои фотографии и высказывания реагируют, что оказывается приемлемым. А в классе я чувствую это уже по-другому. Разные каналы социализации ставят перед разными сходствами, различиями и неравенствами.

Опыт интернета формирует новый тип критичности. Возникает культура сетевой коммуникации. Включается понимание, что нужно обеспечить свою безопасность. Поэтому, например, у них растет порог критичности к фейковым новостям. Распознаются не только интернет-буллинг или троллинг, но и вообще всякое вранье, фейк, обман.

Так формируется новый тип доверия. Он возникает благодаря опыту отличения правды от неправды, реального от нереального.

Если ты хочешь, чтобы тебе доверяли, ты должен понимать – фальшь будет «расслышана». Уровень критичности будет возрастать. А носители нового опыта критичности могут научить и своих родителей распознаванию неправды.

И все это складывается в культуру новой искренности. Сама жажда признания формирует чувствительность к искренности, правде и справедливости.

Если взять пример из недавних событий. Почему они вышли за Навальным? Он попал в тип тот разговора и общения, которому они доверяют. Попал в новую культуру искренности. В следующий раз не попадет – и они не выйдут. Фальшь уничтожает предыдущее доверие.

Когда с ними пытается говорить официальная политика, даже через блогеров или реперов – они сразу распознают фальшь. Они чувствуют, что с ними говорят, как с придурками, которых можно обвести вокруг пальца. Дядя не понимает, что это он придурок. Они понимают прекрасно, и разговора с ним не будет. Что он им скажет, если он заведомо солжет?

Важно чувствовать язык, эстетику, мироощущение. Для слушателя это значит, что в нем признают субъекта.

Но раз за разом у них остается ощущение отсутствия правды, они ее не получают от политического истеблишмента. Ощущение неправды, в свою очередь, усиливает ощущение несправедливости.

В сетевых коммуникациях вырабатываются практики, отторгающие неправду. Там тебя никто не заставит поставить лайк под какой-то «фигней», иначе свои же будут высмеивать.

Конечно, идентичность может формироваться и в пространстве антисоциальности. Но и там свое ощущение справедливости и несправедливости, искренности и неискренности. Это актуально абсолютно для всех.

Очень много пишут о том, что растут асексуалы. А это тоже одна из ключевых находок субкультур — асексуальность. Отношения со своим телом выходят за рамки старого представления: забота о теле – сделать его сексуальным. Появилось очень много альтернативных образцов красоты. И формирование тела частично теряет такую цель как сексуальность. А с тем постепенно теряет саму внешнюю цель.

Тело становится самоцелью. Тело – для того, чтобы чувствовать себя здоровой, уверенной в себе и самодостаточной. Мужская привлекательность тоже не исчерпывается образцом крепкого волосатого мужика. Молодые и не только молодые мужчины делают маски, ухаживают за собой.

Это все сложно. Действует общая гендерная тревога. Но и другие вещи. Например, они не читают длинных романов. Им близок формат быстрого объяснения. Дело не только в ускорении темпа жизни. Дело в исчерпанности – ничего нового. А старое и так знакомо.

А в этом же ряду право на короткие отношения. Сначала молодёжь отвоевала право жить до свадьбы. Затем право партнёрских отношений. Мы – партнёры. Давай делить наши расходы на двоих. Это проще, легче и честнее.

Но это не потеря интереса к отношениям. Это изменение отношения к сексуальной риторике и к сексуальной телесности. Ведь само понятие «сексуальность» – что это вообще такое? Мне кажется, это особый культурный конструкт. Он изменчив, допускает пересборки, а может быть, его можно просто выбросить.

Мы присутствуем при очень интересном социальном перевороте, связанном с переопределением гендерных порядков, сексуальности и секса. Мы говорим о любви, о близости, о принятии другого человека или просто о сексе? Такой вопрос стоит.

Это момент поиска. Потому что запутали, замучали. Взрослые с их требованиями к правильному взрослению – на фоне жесткого расслоения, экономического кризиса.

Молодые мало способны рассуждать о будущем. Планирование, присущее старшему поколению, им очень сложно даётся. Год, два, максимум три, как дальше – не понятно.

Вот первокурсники — вдохновение, экстаз, радость. Куда всё это уходит к 4 курсу? Они начинают бояться выпуска. Магистратура помогает затянуть процесс необходимого выбора на рынке труда. Все подрабатывают и видят, что втиснуться очень сложно. Не так широки просторы нашего будущего.

Изменить его через имеющиеся инструменты они могут. Они вышли на улицу, чтобы их голос учитывали. Они хотели сказать, что с этим настоящим и будущим не согласны. Им хочется гордиться своей страной. Но в школе и вузе преподаватели им картонным языком объясняют, как они не правы и какие они безмозглые.

Новые поколения будут менять общество явочным порядком. Не через включение в систему, а в косвенных форматах. Как айтишники, которые робототехникой занимаются, как предприниматели в стиле «лофт», создающие более свободные, незарегулированные пространства.

Они будут создавать повсюду среды, где отсутствует вся эта дрянь, связанная с формальным присутствием и чуждыми предписаниям. Дрянь они будут вытеснять из жизни, просто потому что она неприемлема. Она «негигиенична» для них в социальном смысле.

Будет формироваться ощущение и желание нового, в разных пространствах и средах. Им важно общество как пространство свободы и независимости. Такое, где сами собой формируются анклавы «своих». Где можно реализовываться в более или менее безопасных обстоятельствах.

Через свои ценности, свои типы солидарности, типы сообществ и нормативы – они будут создавать себе в обществе сцены, которые постепенно сомкнутся своими границами. Это очень интересно и очень перспективно.

Назад, к оффлайну?

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Технологии, Экспертные позиции.

5 февраля состоялась встреча по случаю четвертого Дня Рождения «Платформы». Традиционно мероприятие прошло в давно полюбившемся формате обмена мнениями и дискуссии. В этот раз собравшиеся строили гипотезы о недалеком будущем. Какими будут первые несколько месяцев наступившего 2019 года? Какие тенденции будут набирать силу, а какие, напротив, пойдут на спад?

Конечно, все высказанные предположения носили отпечаток высшей степени неопределенности. Однако среди прозвучавших одна гипотеза убедила собравшихся больше остальных. О ней и пойдет речь.

Сетевой дауншифтинг

В последнее время наблюдается серьезная тенденция к изменению природы сетевого общения. Все большую популярность набирают маленькие интернет-комьюнити, без сотен тысяч участников и миллионов комментариев в треде, а вместо бурных дискуссий возрастает спрос на разговоры клубного толка. При этом аудитория таких сообществ лояльнее и сплоченнее, чем у крупных интернет-агломераций. Интернет-коммуникация переосмысляет саму себя и вновь ищет свои формы, как это было еще на этапах ее становления в 1990-е годы.

Одновременно с переформатированием интернет-коммуникации возникает еще более интересная тенденция феноменологического толка: ностальгия по оффлайну и возврат к первичному опыту, то есть опыту личного общения. Люди вдруг вспомнили о ценности личного взаимодействия, о необходимости личной встречи и беседы в узком кругу единомышленников.

Но почему так происходит? Почему интернет больше не может удовлетворить коммуникативные потребности пользователей? Почему стало важно собираться именно в оффлайне?

Конфликт личного и цифрового

Во-первых, интернет-коммуникация требует создания некоего цифрового образа, который необходимо постоянно поддерживать. При этом цифровой образ пользователя, отправителя сообщения, существенно отличается от реального. Этот разрыв делает интернет-дискуссию утомительнее, а необходимость “следить за своим лицом” серьезно ограничивает ее.

К тому же дистанцию между собой и своим цифровым образом чувствует и адресат сообщения, поэтому в интернет-коммуникации неизбежно возникает ощущение неполноты общения. Взаимодействие происходит не между двумя людьми, а между двумя цифровыми образами, ни один из которых не соответствует в полной мере конкретной личности. Из постоянного ощущения недостоверности происходящего рождается важная потребность в личном взаимодействии. Пользователи понимают, что для общения как такового необходим эффект личного присутствия.

Большой брат?

Кроме того, в последнее время интернет становится все более несвободным и все менее анонимным. Все чаще и чаще обнародуются конфиденциальные данные пользователей, а многие безобидные комментарии и посты в Facebook системно блокируются. Пользователь все время наталкивается на прозрачную стену, чувствует над собой жесткий контроль. Ощущение тотальной несвободы и “колпака” способствует росту ценности оффлайн-общения и возврату к “кухонным разговорам”, как к более камерным, но зато более свободным форматам коммуникации.

Утечка интеллектуального контента

Наконец, сети стали деградировать. Оригинального становится все меньше и меньше, а интеллектуальный контент постепенно перебирается в оффлайн. Сегодня в интернет приходит все больше аудитории дошкольного и младшего школьного возраста, у которой есть свои специфические контент-запросы. Вследствие этого сеть становится все более плоской. Аудитория “0+” постепенно вытесняет более взрослую, но менее многочисленную аудиторию, которая, тем не менее, не изжив потребности в коммуникации, ищет ее новые пути, возвращаясь к более ранним, оффлайн-формам.

Переход к метамодерну

В целом падение популярности интернет-сообществ связано с глобальной сменой исторической и социальной парадигмы, в которой мы живем сегодня. Существующие формы интернет-коммуникации — глубоко постмодернистские по своей сути, и за свою довольно долгую для нынешнего времени двадцатилетнюю историю они устарели и утомили пользователя. Современная интернет-коммуникация — это симулякр, это стенография беседы, которой никогда не было. Однако новые ее формы еще не найдены, поэтому пользователи делают шаг назад, к оффлайну, чтобы дать себе передышку и начать этот поиск.

Но и тотального перехода в оффлайн тоже не происходит. Пользователи только начали ощущать исчерпанность привычных форм интернет-коммуникации, предел ее возможностей. Возможно, маленькие комьюнити и станут реальным выходом из сложившейся ситуации сетевого кризиса. На фоне набирающих силу тенденций глокализации и транссентиментализма именно возврат к оффлайн-общению в узком кругу и подготовит почву для возникновения новых форм. В связи с этим в медийном пространстве ожидается возникновение более андерграундных, оригинальных форматов, в противовес глобализованным гипер-сообществам, популярность которых будет постепенно спадать.

При текущем положении дел все чаще на ум приходит великое “человеку нужен человек”, которое полностью оправдывает насущную потребность личного взаимодействия и общения как такового. Ну а площадкой для такого рода встреч, общения, дискуссий как раз и является Платформа.

Елена Омельченко:
«Новая культура доверия» формируется в нашем обществе прежде всего молодыми поколениями». Часть 1

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

«Общество» рассыпается, если между разными группами и поколениями людей нет «общего», которое бы их объединяло. Но на каком бы уровне мы его ни искали, внимательный взгляд одновременно обнаруживает различия. Одна из практических задач социологии – разобраться с вопросами общего и разного, чтобы указать реальные основания единства. Один из возможных ответов – «новая культура доверия», которая формируется в нашем обществе прежде всего молодыми поколениями. Об этом рассказала социолог Елена Омельченко, специалист по социологии молодежи.

ЧАСТЬ 1

Елена Омельченко

Поколенческий анализ имеет множество ограничений. Насколько его используют, настолько же его критикуют. Потому что обобщающие категории – «молодежь», «поколение», «подростки» – подразумевают, что люди равны друг другу только потому, что родились в определенное время. Очевидно, что это не так. Главное направление критики — поколенческий подход игнорирует такие базовые основания идентичности, как гендер, этнос, религия, дееспособность, география и многие другие значимые параметры.

Карл Маннгейм, которому приписывают первенство в поколенческом анализе, говорил о «поколении» как о людях, переживших общие потрясения. Это события широкого масштаба, которые переворачивают всю социальную систему. Нормативное, приемлемое — ставятся под вопрос. Ответы даются разные, но тревожащий вопрос – общий. В поколении живут общие переживания и схожие типа реагирования (фобии, страхи, ожидания, радости). Эти переживания помогают видеть и понимать друг друга поверх различий.

Идея особых поколений — X, Y, Z, Next, Screen, Pepsi — разрабатывается в рамках «маркетинговых» подходов. Образ с четкими чертами помогает очертить ниши аудитории. Так легче продвигать товары, предложения, услуги и музыку и все что угодно. Все эти «поколенческие ярлыки» не российского происхождения. Только о постсоветском поколении можно говорить как об аналоге этих образов. Например, поколения Y или Z узнаваемы и у нас в стране.

От поколенческих ярлыков («миллениалы», Z и прочее) мы не можем полностью отказаться. В любом случае это интересно и ярко. В этих образах совмещены научные категории и художественное мышление. Об Y говорят, что это digital migrants, а Z – digital natives. Поколение Y (им сейчас 20-25-30 лет) осваивало гаджеты, цифровую культуру. А для Z (14-14-16 лет) – гаджет уже часть их тела и личности. Это составляющая их идентичности. Любое новое качество гаджета для них личностная характеристика.

Их объединяет общий порядок в формировании самооценки. Навыки, приобретенные в цифре, переходят в офлайн. А навыки офлайн — переходят туда. Это общее пространство самоформирования и коллективного формирования идентичности. Например, если в гаджете я привыкла к постоянным оцениваниям со стороны других – лайки, комменты, еще что-то, то я этого же ожидаю в офлайне.

Отсюда повышенное желание публичного признания. Это проявляется в учебе, это проявляется в работе. Нужно постоянно хвалить, нужно за всякую мелочь давать оценку. Нужно постоянно держать контакт.

Их объединяет еще и общее давление со стороны взрослых, которые говорят об их «интернет-зависимости». Хотя дело не в зависимости, а в формировании своего «я». Это не уход в другую реальность и не подмена реальной идентичности на фантазии о себе. Сейчас этого уже нет, потому что это мешало бы свободному перетеканию онлайн в офлайн и обратно.

Субкультуры как некий закрытый анклав в чистом виде уходят. Между субкультурами и мейнстримом сначала возникают буферные группы. Они воспринимают отдельные элементы маркетинговых образов субкультуры. А потом происходит размывание закрытых субкультур. Открытые ими идеи уже не являются их исключительной «принадлежностью».

Именно в субкультурах, возникших уже после второй мировой войны, были сделаны культурные открытия. Они изменяли социальные порядки. Какие это культурные находки?

Унисекс, сформированный хиппи.
Идея жесткого патриархатного порядка, связанного с идеей национальной идентичности, чистоты крови, это скинхеды.
Идея антикапиталлистическая, то есть протест в отношении частной собственности, накопления богатства, карьеры в истеблишменте – это панк.
Эстетизация повседневности – это готы, например, идея эстетического преобразования тела, такой красоты, которая выходит из рамок нормативной женственности и нормативной мужественности.
И, наконец, идея чувствительности, эмоциональности, переживания как протест против рационализации мира – это эмо, аниме и так далее.

Созданные идеи продолжают жить, образуя разные комбинации. Их принимают в других сообществах, значит, можно использовать категорию молодежной солидарности. Векторы солидаризации социологи нашли. Это, конечно, гендер (патриархат или равенство), сексуальность (контроль или свобода), богатство (капитализм или антикапитализм). Естественно, это вера (религия или атеизм) и все более резко – глобальный мир (национализм или космополитизм).

Разнообразие комбинаций очень велико. Это уже не поколенческий подход. Это подход с точки зрения разнообразия – культурного и социального.

В наших исследованиях наиболее яркими оказались группы, сложившиеся вокруг городского спорта: велолюбители, скейтбордисты, паркур, воркаут. По сути, это новый тип городского, гражданского активизма. Молодежь явочным порядком претендует на участие в городе. Живой спортивный, телесный субъект ведет себя так, что его увлечения преобразуют жизнь в городе.

На втором месте – игровые практики. Самые разные: клубные и настольные игры, квесты, викторины, форумы, стендапы, интернет-игры.

Затем — волонтерство в разных формах. Причем человек может войти в несколько типов сообществ. Он не дает никакой присяги на верность. Популярность этих сообществ основана именно на их полной добровольности и независимости.

Молодежь ищет способы уйти от государственного контроля и от рынка. Явочное изменение жизни, своей и окружения, имеет конкретный вектор. Это антикапитализм. Это — анархизм.

Внутри этого «анархического» мира вопросом дискуссионным и разделяющим остается гендер. Некоторые сообщества он делит строго на разные части. Солидаризируясь по одним ценностям — здорового образа жизни, к примеру, они могут по-разному понимать женскую-мужскую нормативность, принимать или не принимать само право на разные интерпретации гендера.

Я думаю, еще лет 10 гендер будет ключевым моментом для всех вопросов, связанных с социальностью. Мы видим уже сейчас, что это ключевая точка напряжения общества и молодежи.