Skip to main content

Месяц: Октябрь 2018

Александр Попадин: «Бывает, что шизофрения – культурное преимущество»

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Развитие территорий, Экспертные позиции.

Многие российские города несут проблемы идентичности.  Дореволюционный облик перекрыт советским, советский затягивается постсоветским.  Образуется слоистая, прерывистая структура. Со своими смыслами и сюжетами в каждом слое. Но структурные нестыковки всплывают, например, при разработке городских стратегий. Конфликт визуальных отражений только фиксирует в сознании горожан нестыковку исторических укладов. В этом можно видеть симптом социальной шизофрении. А можно видеть ресурс, возникающий на стыке пластов.  Калининград — вероятно, самый яркий и оригинальный пример такого конфликта. Основной разрыв датируется не 1917, а 1945 годом. Столица Восточной Пруссии стала советским областным центром. Изучить конфликт на выдающемся примере вдвойне интересно. Для этого мы привлекли ведущего культуролога города.

Как подключить к планированию города такие неожиданные ресурсы, как расщепленность сознания горожан и мужество думать о себе с улыбкой? Как наблюдательность и дедукцию — совместить с ощущенинем магии времени? Александр Попадин объясняет, каким образом удается вывести трезвые следствия для городского развития из таких, казалось бы, отвлеченных материй.

Не у Калининграда проблемы идентичности, а у калининградцев. Проблема находится, конечно, в голове. Но интересна она не как повод посыпать голову пеплом, а как возможность поискать выход из нее.

Тут в чем проблема? У Калининграда папа – немец, а мама – русская, и родители не живут вместе. Их общий ребенок имеет свое ощущение гения места. Но очень затрудняется с его формулировкой. Это чувство создается самой архитектурой города. Архитектурная материя устроена так, чтобы будить сознание. Люди, не склонные к культурным рефлексиям, говорят: «Там, где я жил, мне нравилось, а стало не то». То, что они чувствуют, сегодня называют «качеством среды».

Ощущение, внушаемое архитектурой Калининграда, двойственно. В нём как будто «два» города: немецкий, который когда-то назывался «Кёнигсберг» — и советский, наслоившийся и отчасти подменивший его собой. Раздвоенность между ними, озабоченность их сравнением – специфическая культурная «шизофрения», свойственная калининградцам. Я бы сказал, что культурологически она представляет собой конкурентное преимущество. Отчетливость ощущения «качества среды» возникает в сравнении. Калинград дает для этой операции богатые возможности.

Лучше всего показать это на своем примере. Во-первых, я его лучше знаю, во-вторых, пропустив чувство через себя, можно искать его отпечатки у окружающих.

Мне повезло родиться на «Вагонке». Это относительно окраина, район улицы Радищева. Там я жил, там была моя школа. Немецкая вагонная фабрика в советское время стала заводом. А бывшая Realschule при заводе — пролетарской школой. Пять метров потолки, самая широкая лестница в городе, на выходе колонны и портик. Для меня это было естественно.

Пока в 4 классе нас не перевели в типовую советскую школу на время ремонта. Сравнение пространств началось с ЧП: бегая на перемене, я врезался головой в живот завучу. Был скандал, вызвали родителей. Но бегал на переменах я всегда. А так неудачно – только в новом школьном здании… И вдруг я понял. В типовой советской школе коридоры — узкие. Это был первый сравнительный анализ. Разница доходчиво отобразилась в моем дневнике.

Так начались мои наблюдения за «вторым» Калининградом. Я был обитателем однокомнатной квартиры в хрущевке. Но это был «кентавр»: она стояла на немецком фундаменте, а сверху имела крышу с черепицей, снятой с немецких развалин. В гостях у одноклассников, живших в немецких домах, я смотрел, куда и как падает свет, насколько иначе распахиваются двери и окна, до чего же по-другому распланировано само жилье… Там я ощущал вокруг другой мир, в принципе другую вселенную.

Что такое район «Вагонки»? Это реализованный градостроительный шедевр. Ничего этого я в детстве не знал, но… что-то такое чувствовал. Директор вагоностроительного завода еще в германское время сделал при нем жилой поселок Ратсхоф. Поселок выстроен в концепции «город-сад», модной столетие назад. Растхоф — одна из немногих реализаций «города-сада» в Европе. Другой известный пример — под Берлином. В чём тут шедевр? Когда видишь удивительное разнообразие внутри единого архитектурного концепта, когда слышишь объяснения, почему и зачем все так устроено, начинаешь глубже воспринимать и понимать «другой» Калининград.

Если пройти оттуда еще метров 500 по виадуку – выходишь на берег реки. И видишь на другом берегу наш порт. Да это же Гамбург! Копенгаген! Любой портовый город Ганзы… Сразу на тебя набрасываются краски и запахи моря, жизнь доков и шпайхеров, везде большие корабли. И вот уже немецкое вылезает отовсюду. Кованная ограда, красивая, украшена листьями. Наши ее срезают и ставят бетонный забор. Думаешь: «Хм, а было лучше».

Как правило, в архитектурной конкуренции немецкое выигрывало у советского. Очевидно, что оно было красивее и комфортнее. Была ли в советское время дана директива скорее убрать все немецкое, или не было такой директивы – не знаю. Но целые кирхи взрывали. Много что сносили, и логика в сносе была. Слишком слышным шепотом немецкое вопиет о себе как о загубленной Атлантиде.

Эволюционируя как «горожанин», я увидел город в перспективе сюжетов, связанных с его историей. Когда мы были с классом в Ленинграде, нас возили в Царское село. Ходишь по Царскому селу, и везде Пушкин! Как гончая, заранее делаешь стойку на Пушкина, настолько им все пропитано. Я вернулся в Калининград. И вдруг понял: а ведь здесь жили Гофман и Кант! Мыслитель искал Бога, критиковал разум, в прогулках по пригородам отражался в той же реке. Дух его до сих пор тут. И Гофман, или тень Гофмана, все еще где-то здесь. Он жил на Французской улице. В районе замка. И страшно не любил Кенигсберг. Дыра! – Гофман задыхался. — Захолустье… Город нанес ему личную травму. Но кенигсбергская рана сделала Гофмана — Гофманом.

В девяностые годы встал вопрос: «Советское мы отринули, а что взамен?». Это местная тема, она вылезла автоматически. Калининградцы смотрели на свой город как на уникальный. В Европе такое понимание городов — длительная традиция. Греческий полис понимал себя как отдельный субъект истории. Он мог включаться во внешние комбинации – союзы городов или имперские проекты. Но мыслил себя как особую точку, более устойчивую, чем переменные контексты.

Это прошло через средневековье, когда город был коммуной, а очертания государств – его подвижным контекстом. В царской России система земств вела к схожему пониманию жителями своего города. Но Советская власть все заместила собой, и земства, и религию, и разнообразие истории. В наследство мы получили подозрительность к любым разговорам об исторической субъектности города. Первый встречный вопрос: «Вы что, отделяться хотите?» Нет. Мы хотим иметь качественную среду и уметь работать с историческими контекстами.

Блокировка вопроса не снимет его с повестки. Мы все хотим нравиться, правильно? А для этого разбираемся с тем, кто мы и чем мы можем нравиться. По крайней мере – себе. Расщепленное между культурными традициями сознание калининградцев – их дополнительное конкурентное преимущество. Кроме «советской» (унаследованной нами всеми), нас есть вторая, выигрышная идентичность. А внутреннее разнообразие — это ключевой фактор адаптации к большому миру.

Первая моя книга задумана была как социальная инженерия муниципального масштаба. Муниципальный масштаб у нас юридически отделен от государственного. Это можно понимать как приглашение подумать о себе самим. Мы и думаем. Город – это его жители в привычном ландшафте. Хочешь изменить город, измени жителей. А если они живут вне истории? Предстоит погружение в историю. Для этого не нужно глубоководных аппаратов. Достаточно глаз и воображения, чтобы включилась «магия времени». В ее атмосфере рождается городской миф.

В 90-е годы я обнаружил, что у Калининграда нет в нашем параллельном пространстве – в литературе. Не геоэкономическое описание имеется в виду – а двери исторических и художественных описаний, распахнутые в историю, все окна которой выходят на великие фантазии и утопии. Короче, я понял, что о Калининграде никто не пишет. Нужно написать художественное произведение, которое позволит калининградцу увидеть себя как калининградца. Пока этого нет, мы – «слепые пешеходы», не видящие ни города, ни себя в нем.

В 1998 году вышла моя первая книга «Местное время. Прогулки по Калининграду». Она произвела эффект рефлексивной бомбы. Люди вдруг увидели себя не советскими, не немецкими, а «своевременными». «Познай себя» — время и пространство заиграют волшебством. С появлением описания, принятого самими горожанами, начинается кристаллизация жителя города как особого типа горожанина.

Возникающее ощущение остается перевести в масштаб города. Когда человек – горожанин, у него появляется основание, на которое он может опереться, принимая решения. Или отклоняя настойчивые рекомендации, которые в это основание не укладываются.

Надо сказать, калининградец за 20 лет, то есть с момента выхода моей книги, изменился. Я бы сказал, в сторону расслабленной европейскости. По общему ощущению, город стал немножко Ривьерой, такой российской Кубой.
Местом, куда можно приехать на отдых с вахты на Севере. Одновременно калининградец стал больше европейцем в нормальном, муниципальном смысле слова. Хорошо убирают улицы, понижают поребрики на переходах, ну и все прочее. Решётки ливнёвок вот сегодня отстаивают, которые хозяйственники хотели отправить на переплавку… Нормальное участие горожан в городской жизни.

Что может Калининград дать России? Выработанные нормы муниципального поведения. Горожан нужно выращивать, понимая, каких и каким образом. Появляясь, настоящие горожане не воюют с властью, а используют ее ресурсы на благо города. Здесь возможны конфликты. Не они не про саму власть, а про качество решений. Когда обсуждается городской мир, горожане начинают объединяться в общие проекты. Возникает общая точка зрения, с которой видно, что полезно для города, а что наоборот.

На страницах трёх книг с названием «Местное время», которые я написал, действует такой мета-персонаж, идеальный калининградец. Когда тот или иной мой знакомый делает что-то замечательное для города, я ему пишу: «Спасибо, Конрад Карлович!». Конрад Карлович — это метапозиция. Это такой добрый гений города. В момент своего действия этот человек был для города Конрадом Карловичем, «добрым феем». По форме это чистой воды рейтинг, но абсолютно неформальный и исключительно калининградский. Он рожден не предписанием, а свободно, симпатией и участием к своему городу.

Что значит в наших обстоятельствах быть свободным? На это хорошо ответил Кант: иметь мужество пользоваться собственным разумом. А чем больше им пользуешься, тем чаще на твоём лице будет улыбка.

Стадия ироничного зависания.
И возможности выхода. Алексей Фирсов

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Целый ряд событий, наслаиваясь друг на друга, разрушает репутационный каркас государства. Причем, событий так много и идут они с такой частотой, что вокруг обывателя образуется целое облако негативных смыслов, от которого у того начинает кружится голова. Эффективной реакции на такое положение вещей мы не видим.

Алексей Фирсов

Перечень резонансных поводов хорошо известен, их можно объединить в две группы — системного и персонального уровня, которые пересекаются между собой, дополняют или следуют друг из друга.

Первый блок формирует картинку положения дел в целом. Сюда входят пенсионная история, пассивное принятие новых санкций, вышедшие из-под электорального контроля региональные выборы, отсутствие позитивных сигналов в политике и экономике, заметное снижение рейтинга Владимира Путина и «Единой России», дискредитация спецслужб, поражение церковной политики в Украине.

Второй блок показывает реальность через судьбы ее медийных героев. Здесь уже футболисты Мамаев и Кокорин, туристы Чепига и Мишкин, в какой-то мере боец Нурмагомедов и бретер Золотов. При том, что формально персональный уровень выглядит более скромно по сравнению с макрособытиями уровня 1, недооценивать его нельзя: все эти личные истории распутываются в нечто большее, «поселяются» в сознании в виде ярких и образных примеров распада некогда важных общественных сущностей.

Как уже было сказано, каждый из этих сигналов существует не сам по себе, а в сложном взаимодействии, можно сказать, ансамбле с остальными. Происходит интерференция, наложение друг на друга информационных волн. А противостоит им созданная еще в модели прошлого века тяжелая, некреативная защита, похожая на старый дебаркадер, из которого выступает железная арматура. Характерно, что даже те события, которые никак не связаны с политическим контентом, получают сейчас особый гражданский смысл. Так, дискуссия вокруг пьяного дебоша двух футболистов приобретает характер волны, направленной против истеблишмента в целом.

Встречных действий власти оказалось недостаточно, чтобы блокировать поток плохих новостей: пока не было предложено ни интересных ответов на текущие вызовы, ни альтернативной повестки. Вернее, отдельные ходы могут оказаться вполне рабочими для отдельных аудиторий (например, линия Кашина — Винокуровой по защите ГРУ), но негативных сигналов так много, что эти решения просто не успевают набрать скорость. Приходится все время переключать внимание, бросаться к другому раздражителю, в то время как старый еще не погашен.

Ситуация стала чем-то напоминать период 2012-го года, канун Болотной. Общество перешло в модус иронии, скепсиса, высокого уровня недоверия к официальной повестке. Но очевидны и существенные отличия: нет события, которое служит точкой сборки для новых настроений (в тот период — выборы в ГД РФ), нет и фигур, которые могли бы полноценно олицетворять критический тренд и публично выражать его.

Протест заменен полосой внутреннего отчуждения, холодной дистанции: власть удерживает все ключевые позиции, на которые и нет серьезных претендентов, но общество оставляет между собой и вершинами пустое и зыбкое пространство. Характерно, что на верху ощущают условность и ненадежность сложившейся ситуации и начинают жить по принципам постмодернизма, все смелее играя смыслами. Однако при этом создается ощущение именно игры, со свойственной ей условностью. В молодежной среде сейчас принято спорить: по Владимиру Сорокину или Виктору Пелевину устроена наша жизнь. Но любой из ответов переводит ситуацию в различные формы абсурда, когда появление черных лебедей начинает казаться не угрозой, а каким-то подобием выхода.

Чем обернется этот нарастающий процесс отчуждения и потери серьезности, сейчас просчитать невозможно. Но что можно было бы предпринять, чтобы сбалансировать ситуацию? На мой взгляд, оборонительная стратегия при таком напоре негативного потока не работает. Оптимально создавать параллельные повестки, которые создают собственные сюжеты и интриги.

Примером может стать открытая общественная дискуссия по ключевым развилкам и направлениям социальной жизни — обсуждение стратегий экономики, образования, инновационного стимулирования, городского развития и так далее. Общество, через ряд инструментов, можно втягивать в диалог, предлагая позиции, альтернативы, визионерские модели. Через эти форматы начнет, наконец, проступать утерянный пресловутый образ будущего. Возможности здесь пока есть, хотя не факт, что внутри информационной системы остались адекватные задаче исполнители.

Семинар «Разомкнутая экспертиза»

Опубликовал manager, . Категория: Бизнес и общество, Исследования, Корпоративные практики, Общественные процессы.

В конце сентября «Платформа» и Российская ассоциация по связям с общественностью (РАСО) провели внутренний семинар о современных требованиях к экспертному обеспечению принятия решений (в политике, бизнесе, обществе). Основной результат – описание альтернативной модели экспертного центра, построенной на принципах быстрых взаимодействий, незамкнутого периметра и дополненной социальной реальности.

Выводы дискуссии

Традиция «закрытой школы» была заложена Платоном. Академия в Афинах тысячу лет давала античному миру экспертизу: в области методологии, этики и политики. Сложилась модель школы, где развиваются и передаются знания. В основных чертах эта модель дожила до наших дней.

Основные черты «закрытой модели»:

  • направление мысли задается основателем школы;
  • прямой доступ к учению получает избранный круг интеллектуальной элиты;
  • у доктрины есть две версии: полная внутренняя и адаптированная внешняя;
  • младшее поколение вводится в доктрину внутри школы;
  • задача внешней полемики – доказательство превосходства своей школы;
  • назревшие перемены возможны, главным образом, со сменой поколений.

Достоинства закрытой модели – культ выдающегося учителя, архивирование наследия школы, методологическая преемственность, культура разрешения внутренних противоречий, постепенное и основательное развитие знаний.

Оборотная сторона – интеллектуальная инерция. В пределе она вырождается в глухоту и враждебность к новым подходам. В этот период старая школа сдерживает развитие нового знания своим авторитетом.

Но сегодня инерционность — фатальный дефект. Даже замкнутые общества вписаны в глобальный контекст и сложно зависят от него. Скорость изменений постоянно нарастает. Что характерно для этих изменений? Они технологично проектируются. Как ни парадоксально, это запутывает ситуацию и укорачивает горизонт прогнозирования. Причина — в столкновении несовместимых проектов. Планирующие их субъекты конкурируют между собой и каждый из них информационно активен. В результате в каналах коммуникаций сталкиваются разные интерпретации событий. Показать объективную картину происходящего становится все сложнее. Но именно в этом задача анализа.

Экспертиза в прежнем формате начинает отставать. Необходимо сопоставимое усиление интеллектуального ресурса. Скорость обработки информации могут обеспечить цифровые технологии. Но результаты, выводимые на интерфейс, интерпретируют люди. Позиция каждого из них имеет свои ограничения. Эти ограничения становятся видны при сопоставлении разных интерпретаций. Из этого вытекает, что интерпретации должны вступить в интеллектуальное противоборство, то есть полемически открыться навстречу друг другу.

Ускоренные изменения требуют притока свежих идей. Применение старых схем к качественно новой проблематике уже привело к концептуальному кризису. Но новизна идеи – еще не гарантия ее адекватности. Автор идеи психологически предвзят. Он склонен (часто незаметно для себя) к подбору фактов, оправдывающих его подход, и к игнорированию фактов, не укладывающихся в его концепцию. Но на «естественную» борьбу за выживание концепций нет времени. Дискуссия профессионалов – единственное средство ускорить эволюцию идей. Это еще одна причина того, что мозговым центрам предстоит структурно разомкнуться, чтобы постепенно образовать мегасеть. Тут возможны опасения по поводу сохранения своей самостоятельности. Но на самом деле самостоятельность конкурирующих центров экспертизы никуда не девается. Просто исключается невнимательность и тем более нетерпимость к интеллектуальной альтернативе. Иначе адекватная экспертиза становится немыслимой.

В повестке переход к альтернативной – разомкнутой модели экспертизы. Современные технологии берут на себя обработку больших данных и моделирование сложных объектов. Этим они сохраняют человека для творческого понимания, которое и является сутью экспертизы. Без проницательного анализа даже красиво структурированные данные лишены социального смысла. Не только на уровне отдельных лиц, но и на уровне институтов (то есть самих экспертных структур) потребуются высокая открытость, коммуникабельность и гибкость. В чем конкретно они сказываются?

Новая модель экспертного центра обязывает к структурной пластичности – способности к быстрой и легкой реорганизации под задачу. Для этого не нужно разрушать такие ценности интеллектуальной культуры как умные кадры, проверенные методы и процедуры, история выполненных проектов. Разгружаются только чересчур жесткие связи между элементами, чтобы обеспечить им подвижность.

Еще одно качество первого плана – критичность. Общественная борьба включает в себя манипуляции. Технологии управления общественным сознанием все более эффективны. Каждая социальная позиция, двигаясь в своей логике, обладает своей правотой — и она же искажена целыми слоями целевых и косвенных воздействий. Они сбивают с толку и мешают сформулировать собственную точку зрения. Так происходит даже в комментариях специалиста, и тем более в ответах респондентов. Критика должна уметь распознать объективную правоту под симптомами манипуляций – и наоборот, узнать эффекты манипуляций под искренней убежденностью в своей правоте.

Внутри центра необходимо регулярное прояснение понятий и методов. Это уже само по себе превращает мозговой центр в дискуссионный клуб. Полемика в обязательном порядке переносится во внутренние практики. Возраст, авторитет, опыт – не мешают тому, чтобы критика коллег послужила фильтром, очищающим интеллектуальный продукт. Условие возможности — развитая культура и этика дискуссии.

Отсюда прямой путь к сознательному размыканию своей структуры. Внутренняя полемика без тематического разрыва (но с уважением к коммерческой тайне) выносится за организационный периметр, активно размыкая его. Если замкнутая структура – круг, то альтернативная модель имеет форму подковы. Из ее открытой части тянется сеть взаимодействий, то более регулярных, то пунктирных.

Более открытая структура развивается за счет:

  • создания профессионального окружения из «внешних» коллег в формате клубов, семинаров, методологических дискуссий, неформальных бесед и встреч,
  • формирования контактной сети на институциональном уровне – между центрами также идет обмен идеями, тестирование гипотез, продвижение готовых разработок,
  • еще глубже в общество экспертиза размыкается, когда в нее вовлекаются сами участники и наблюдатели событий.

Фокус – на модерации дискуссии, запускаемой в целевых сообществах. Обсуждение модерируется в интересах полноты и точности высказанных позиций, а также для удержания этических рамок. Это цивилизованный спор, ведущийся с разных исходных позиций, ради их ясного размежевания и проявления зон возможного сближения.

Никакой продукт не завершён и не совершенен. Как бегущая Алиса (персонаж Льюиса Кэролла), генерация идей и методов, их тестирование и обновление – безостановочно ускоряются. Принципиально каждый вывод, как минимум, может быть уточнен. Вообще-то непрерывные улучшения – элемент интеллектуальной культуры. И только по вторичному приложению — элемент культуры производственной.

Разомкнутая экспертиза несет социально значимые преимущества для любых ее пользователей, будь то власть, бизнес или институты общества.

  • Дискуссия по горячим темам предшествует публикации вердикта. В таком сценарии конфликты вокруг принятых решений разыгрываются гораздо более мягко — в виде предварительной полемики вокруг вброшенных гипотез.
  • При полемическом тестировании гипотез выясняется социальная база их поддержки и оппонирования, становится возможным портретирование как сторонников, так и оппонентов.
  • Степень остроты дискуссии позволяет представить общественный резонанс, определить основные болевые точки и принять меры для снижения рисков.

Самый общий вывод состоит в том, что смена модели экспертизы не только усилит компетенции экспертных центров, но и смягчит остроту социальных столкновений, повысив общественную приемлемость принимаемых решений.