Игорь Агамирзян – ведущий эксперт в области компьютерных и информационных технологий, венчурного инвестирования и инновационно-технологического предпринимательства, вице-президент НИУ ВШЭ, 10 лет возглавлял РВК.
Какие задачи должны решать государственные институты развития, а какие не должны? Что важнее для инноваций – экспертиза идей или личностей? Что в России делается лучше всех, а к чему мы вообще неспособны? Своим мнением по этим вопросам с проектом «Технологическая волна в России» поделился Игорь Агамирзян.
Гонка за материальным результатом
Институты развития попадают в ловушку, одновременно пытаясь правильно вести себя на двух полянах, выстраивая мостик между госуправлением, обремененным диким количеством ограничений – и динамичным технологическим бизнесом. Я совершенно согласен с Алексеем Леонидовичем Кудриным, который постоянно говорит, что самое назревшее дело в стране – повышение эффективности госуправления.
Если смотреть на мир как на завод, надо понимать, что заводоуправление сейчас не на территории Российской Федерации. Мы не можем стать сталелитейным цехом, машиностроительным, и даже сборочным. Но у нас есть хороший шанс стать одним из конструкторских бюро со своим профилем.
Существующая государственная система поддержки инноваций неплохо работает в отношении классических индустриальных проектов, связанных со строительством производств и долгосрочными инвестициями. Но реальный прорыв может произойти не на заводе, а в технологии, придуманной для того, чтобы от этого завода избавиться. Что-то вроде волшебного 3D принтера, на котором можно напечатать что угодно.
Сокращение своей доли на рынке — задача института развития
Мнение о том, что институты развития должны максимально расширять свое присутствие на инновационном рынке, я не разделяю. Бывало, институты развития конкурировали между собой за интересные проекты, вознося оценку проекта на незаслуженную высоту. А бывало, они конкурировали с частным бизнесом. И тогда ради краткосрочной экономической эффективности лишали рынок стратегического горизонта.
Изначально ставилась задача развивать рынок частного предпринимательства в технологической области. Но вместо этого в угоду финансовой эффективности и достижением КПЭ, рынок монополизировался. Монополия, может быть, и максимально эффективна в финансовом отношении, но в других отношениях ее эффективность отрицательная, она убивает рынок.
Основная задача инновационного института на старте заключается не в том, чтобы выбрать потенциально наиболее успешный проект. Потому что, если остаётся слово «потенциально», он всё равно может не взлететь. Самое главное — отобрать приличных людей.
Финансовый критерий не может быть единственным.
Моя позиция заключается в том, что институт развития должен стремиться уменьшить свое присутствие на рынке, а не увеличить его. Если рынок всё больше нуждается в институтах развития, значит, он не растёт, а погибает.
Необходимость диверсификации подходов к развитию
Вообще-то основным институтом развития для экономики РФ должно являться правительство РФ. У правительства есть инструмент в лице Минэкономразвития. Развитие требует разнообразного инструментария. А мы написали один регламент – и все действуем под одну гребенку. На самом деле прогресс идёт только в сильно диверсифицированной среде. Причём диверсифицироваться надо как по объектам и субъектам рынка, так и по инструментам работы с ними.
Сравнительная важность этики и технических знаний
Основная задача инновационного института на старте заключается не в том, чтобы выбрать потенциально наиболее успешный проект. Потому что, если остаётся слово «потенциально», он всё равно может не взлететь. Самое главное — отобрать приличных людей.
В этом отношении у нас фильтр часто ставится не по тому критерию. Мы оцениваем проекты по научно-технической экспертизе. А нужно учитывать, что заметная доля тех, кто подаётся на программы господдержки, к этике и морали отношение имеют весьма опосредованное.
Для них это просто бизнес, на котором они очень хорошо живут: делают красивые презентации, ходят по институтам развития, добывают деньги. Вчера они были технологической платформой. А завтра они будут компанией Национальной технологической инициативы, а послезавтра у них будет дорожная карта по цифровой экономике. Реально же это всё тот же проект 1980-х годов.
Моя позиция заключается в том, что институт развития должен стремиться уменьшить свое присутствие на рынке, а не увеличить его. Если рынок всё больше нуждается в институтах развития, значит, он не растёт, а погибает.
Сильный предприниматель не склонен пользоваться услугой господдержки. Он сделает всё сам, пользуясь поддержкой партнёров, коллег, инвесторов, кого угодно. Яндекс, Mail.ru, Parallels, Abbyy поддержкой государственных институтов развития не пользовались.
Надзор за контролирующими
Во всех основополагающих документах, начиная с законов, всё вполне разумно прописано. Проверяющие органы должны оценивать институты развития по успешности портфеля, а не конкретного проекта.
Но у нас проблема не с законами, а с правоприменением. Это вопрос политической воли и регулирования контрольно-надзорной деятельности. Как заставить надзорные органы не действовать во вред развитию?
Сейчас многие вещи трактуются ими в расширительном порядке – не так, как это подразумевалось регулятором и прописано в законодательстве. Толком нет надзора за тем, чтобы госконтроль осуществлялся качественно, и ответственность у проверяющих нулевая. Возникают реальные ситуации, когда в результате расширенной трактовки нормативных документов происходит крах бизнеса.
«Мягкие» проекты начинают и выигрывают
Современная экономика – это небольшие начальные вложения и высокие возвратные инвестиции. Всё самое интересное сейчас происходит на пересечении IT и физического мира. Вся современная экономика – это, прежде всего «мягкие» области, где ценность создаёт труд ума, а не рук. И в этом заключается шанс для России.
Если пытаться участвовать в международной гонке, то ориентироваться надо на свои сильные стороны. Сделать из валяющегося под ногами хлама что-то красивое, работоспособное и лучше, чем серийный аналог – это мы запросто. Но воспроизвести шедевр в серии не можем, чаще всего получаем «ведро с болтами», как называл «Жигули».
Поэтому необходимо концентрироваться на тех областях, которые дают максимальную маржинальность. Максимальная маржинальность сегодня в самом начале и в самом конце жизненного цикла продукта. В самом начале – это конструкторский цикл. Дальше она падает по мере опытного производства, уходит в ноль на массовом серийном производстве. А дальше снова растёт на продажах, на дистрибуции, особенно при продажах изделий с высокой добавленной стоимостью.
Всё самое интересное сейчас происходит на пересечении IT и физического мира. Вся современная экономика – это, прежде всего «мягкие» области, где ценность создаёт труд ума, а не рук. И в этом заключается шанс для России.
Если смотреть на мир как на завод, надо понимать, что заводоуправление сейчас не на территории Российской Федерации. Мы не можем стать сталелитейным цехом, машиностроительным, и даже сборочным. Но у нас есть хороший шанс стать одним из конструкторских бюро со своим профилем.
Первоочередная задача государства на пути превращения страны в такое конструкторское бюро на фронтире разработок – создание условий и обеспечение инфраструктуры. Образование, здравоохранение, повышение качества самих людей – это самое главное, что может дать государство для развития инновационной сферы страны.
Преподаватель журфака МГУ, мастер деловой журналистики Анатолий Ходоровский о трансформации российской медийной системы и моде на «башнервущие экслюзивы»
Начну с утверждения, возможно, некорректного, но сразу вводящего в гущу проблем. Читателям медиа рисуется такая картина. По объему — профицит информации колоссальный, а содержательно почитать нечего. Минимум добротных интерпретаций того, что же, собственно, происходит. Читатели теряют интерес к источнику информационного шума. Насколько такой набросок вам кажется релевантным?
Достаточно релевантным, только я отделяю СМИ от медийных каналов, которые СМИ не являются. «Новые медиа» — почему они «новые» и почему они «медиа»? Мы же не утверждаем, что «сарафанное радио» — тоже радио, только построенное на новых принципах. В СМИ приняты определенные процедуры, заложенные в их внутренние технологии, они должны превращать информацию в читаемый продукт.
Анатолий Ходоровский
Сегодня ситуация с ними близка к критической?
Развалилась медийная система, и у нас расстроена медийная картина. Это итог определенного пути. Система (буду говорить больше в преломлении к деловой сфере) включала информационные агентства — как быстрый и качественный фильтр, газеты – подававшие информацию оперативно, но уже с определенным осмыслением, и еженедельные журналы, которые занимали в основном аналитическую позицию. Эта структура давала цельную медийную картину.
Качество рынка было бы в том, чтобы не попадать в ситуации, когда СМИ конкурируют с telegram-каналами, где любой может написать ахинею, выдать за истину, и ему ничего не будет. «Я – медиа, я пишу!»
Что особенного произошло сейчас?
Информагентствам приходится конкурировать с telegram-каналами. Газеты уходят в интернет и «желтеют» на заголовках, так как показатель кликабельности доминирует. Журналы… журналов вообще не стало. Не развивается деловое телевидение. В иные качества уходит радио.
Что привело к изменению архитектуры? Деньги закончились?
Иного качества сейчас бизнес. Возьмем простой пример. Раньше в России был десяток нефтяных компаний, формировавших информационное поле. Сейчас компаний, генерирующих информацию, две с половиной, ну три. И озабочены они, как закрыться от того, что хлещет из каналов, «которые не СМИ». В нефтяной журналистике работали профессиональные люди. Была среда, люди из разных изданий составляли реальный пул, они раз в неделю собирались в той же «Вобле» [бар, место сбора нефтяных журналистов в 90-е], туда приходили спикеры, аналитики. Понимая отрасль, они могли звонить на мобильный или просто в приемную, и нефтяные генералы шли к трубкам, чтобы объяснить позицию компании. Какой бизнес, такое и качество. В существующей у нас среде вы получаете некачественную журналистику. Попробуйте сейчас собрать 10 крутых нефтяных журналистов. Их просто нет.
Если вспомнить начало нулевых, была понятная траектория для интервью первого лица. Сначала — в «Ведомости», дальше журналы.На что сейчас опирается бизнес в медийной политике?
Сейчас нет самой поляны, о чем мы говорим? Для крупного бизнесмена есть издания жанра «Здесь я хочу видеть себя» (все те же «Ведомости») и противоположного жанра «Здесь я не хочу себя видеть» (я читаю Telegram, здесь не хочу). Останавливаюсь на «Ведомостях». Но вижу, что площадка стала меньше, качество журналистской среды ниже. Формула в голове переключается: «Я совсем не хочу, чтобы они обо мне писали». Так все и происходит.
То есть бизнес видит от публичного пространства или ноль, или вред, и заключает, что такой формат ему не нужен?
Медиа больше не играют роли первого плана в сценариях бизнеса. Во всяком случае, это так для значительной части бизнес-элиты. Бывает, что требуется разовое выступление, в конкретной ситуации. Тогда проявляются желание и оперативность. Например, когда возникла ситуация с публикацией о [московском] банковском кольце, не только в «Ведомостях», но и в «Коммерсанте» стали появляться люди, упомянутые в письме «аналитика из «Альфы»»: господин Ананьев, господин Чубарь, господин Авдеев, господин Гуцериев, господин Шишханов. А после этого стали появляться господин Задорнов и другие герои. Финансовая схема – не хуже и не лучше, чем все другие финансовые схемы. Но была острая потребность объяснить свою позицию. У этой ситуации был очень высокий медийный индекс.
Первая команда «Ведомостей» собиралась по четырем критериям. Опыт работы в экономической журналистике или аналитическом отделе инвестиционной финансовой компании. Глубокое понимание сектора, а лучше ряда секторов экономики. Компьютерная грамотность и пользование интернетом (шел 1999 год). Умение оперативно собирать информацию. Всё. Заметьте, ни связей в СМИ, ни английского языка, ничего такого не требовалось.
Мы приходим к выводу, что медиа просто не создают ситуации, в которых людям было бы важно войти в медийное пространство.
Медиа и не должны создавать ситуации. Их дело вытаскивать набор информационных поводов, который был бы многим интересен. Иногда — остро интересен.
Вот прошло выдающееся событие – чемпионат мира по футболу. Вы где-нибудь читали, какие авиакомпании и сколько привезли туристов в нашу страну? Ни одно издание не проанализировало детально эту ситуацию. Зато я могу прочесть в уважаемом издании, что в стране образовалась пятая грузовая авиационная компания. У нее уже — один (1) самолет. Раньше раскопали бы тему с перевозками болельщиков, нарисовали бы картину маслом, у кого лицо довольное, у кого вытянутое. А сейчас пишут о несуществующем рынке, где в топ-5 входит авиакомпания с одним самолетом.
Ну и денег гораздо меньше стало внутри медиа.
Это следствие изменений в бизнесе. «Золотым веком» журналов были 2000-е. Тогда многие в бизнесе поняли: нужно инвестировать туда, где формируется аналитическое мнение.
Вот вам случай. В журнале «Русский фокус» я работал замом главного редактора. У нас была рубрика, в которой три управляющих вели разные, условные портфели ценных бумаг. Например, «западным» портфелем заведовал классный управляющий из Parex bank, много лет потом работавший в банковской системе России.
Как-то раз меня просит приехать в Ригу шеф маркетинга этого банка и говорит: «Тебе открыли лимит на рекламу в «Фокусе». Речь шла о сумме не очень большой, но мы же никак не проходили по рекламным критериям Parex. Я удивился: «Почему?». Ответ меня порадовал: «Клиент позвонил и сказал, чтобы ему сделали портфель, как это делается в «Фокусе», в вашей рубрике «Портфель» [оптимальный набор активов портфельного инвестора]. «Отчетов можете не присылать. Я журнал покупаю», говорит клиент. А речь шла о портфелях на $2-3 млн. Этим и объяснялось открытие лимита на рекламу. При этом мы не делали изначально продукт рекламным. Сочетание профессионального качества и попадания в спрос означало попадание в рынок.
А теперь крупный капитал наигрался в СМИ?
Денег у бизнеса становится меньше, а уровень затрат, наоборот, становится выше. Самая большая статья расходов в СМИ – журналисты. Их труд не дешевеет. Но если в качестве он падает, зачем туда идти с инвестициями?
Инвестировать в СМИ считают уже чем-то близким к идиотизму? Опыт Александра Федотова – он чему научил?
На мой взгляд, опыт Федотова учит тому, что, если ты становишься владельцем СМИ, надо понимать, что и почему делает его менеджмент. Нельзя бесконечно разрушать издание. Есть ведь другой пример — господин [Демьян] Кудрявцев [член СД «Ведомостей», супруг владелицы Яны Мозель-Кудрявцевой] пошел другим путем. Он режет косты, но не разрушает команду. А сколько было шума, что вынуждено уходит прежний собственник, уходит главред, вот он уходит и мир рушится. Но мир не разрушился, издание осталось. Работает, и достаточно успешно.
Денег у бизнеса становится меньше, а уровень затрат, наоборот, становится выше. Самая большая статья расходов в СМИ – журналисты. Их труд не дешевеет. Но если в качестве он падает, зачем туда идти с инвестициями?
Но его все меньше замечают…
В определенных ситуациях «Ведомости» остаются престижной площадкой. А вообще это к вопросу, где качество. Как преподаватель журфака МГУ, я сейчас веду специализацию «Деловая журналистика». Наши выпускники работают в большинстве деловых СМИ России, и не только России. А вы знаете, что изначально в «Ведомости» вообще не пускали людей с журфака? Первая команда «Ведомостей» собиралась по четырем критериям. Опыт работы в экономической журналистике или аналитическом отделе инвестиционной финансовой компании. Глубокое понимание сектора, а лучше ряда секторов экономики. Компьютерная грамотность и пользование интернетом (шел 1999 год). Умение оперативно собирать информацию. Всё. Заметьте, ни связей в СМИ, ни английского языка, ничего такого не требовалось. Была собрана команда, которая в четыре месяца запустила издание высочайшего уровня.
А вот почитаем объявление о вакансии из соцсети. Проскочило пару лет назад и зацепило. Объявление «Кто нам нужен?» для одного из деловых изданий…
Вот видите, кто-то еще нужен. И кто же?
«Тот, кто готов совершать подвиги каждый день, разбирается в теме банков и финансовых рынков, имеет контакты и желание доставать башнервущие эксклюзивы». Вы заметили? «Разбирается», а не «досконально знает», или хотя бы «понимает». В итоге много людей ходит по рынку, а работать некому. Журналисты больше не разговаривают с бизнесом на равных. И редкие исключения в очередной раз подтверждают правило. «Башнервущий экслюзив» побеждает. Но зачем?
Не зачем, а чем: тем, что рвет башню. Нет башни — некого побеждать. Может быть, я поэтизирую, но поколение, сделавшее «Ведомости» и «Коммерсант», жило в энергетике разрыва. На глазах постоянно возникало что-то новое. Опыт потока обучал, погружая в контекст. А в монотонной среде люди сами становятся плоскими.
Да, многим стало неинтересно. Но есть еще один момент. Идет поколение ЕГЭ: это люди со сбитой логикой. Свой набор знаний они не могут связать с окружающими их событиями. Из 50 реально получить качественный результат от 10-15%. Приведу пример прямо с занятия. У операторов сотовой связи главный показатель – число абонентов. А как этот показатель наращивают, причем вы видите это на улице каждый день? Ответа нет. А он прост – при входе в метро без лишних формальностей продают или раздают сим-карты, которые числятся проданными. Раньше журналисты ловили такие подсказки жизни на лету.
Возьмем «Коммерсант», это классика заголовка! Заголовки остаются такими же замечательными, как 20 лет назад. Но только половина аудитории уже не понимает этих шуток. И что, мы будем объяснять 20-летнему, какие обертона наше ухо все еще слышит в выражении «Родина-мать», которого он мог ни разу не слышать?
Мы больше о медиа, а есть вторая сторона – аудитория. Динамика медийных инструментов успевает за динамикой общественного сознания?
Не успевает, раз то один, то другой норовит переключиться на telegram-каналы. Но газеты не должны и не хотят становиться telegram-каналами. Качество рынка было бы в том, чтобы не попадать в ситуации, когда СМИ конкурируют с telegram-каналами, где любой может написать ахинею, выдать за истину, и ему ничего не будет. «Я – медиа, я пишу!».
С другой стороны, я вам отвечу: знаете, почему у нас тиражи соотносятся с аудиторией практически 1:1, а у итальянцев 1:6? Потому что в любой итальянской забегаловке лежит несколько газет. Не для того, чтобы их забрали, а для того, чтобы их читали и оставляли. Прочитало газету 6 человек – уже соотношение 1:6. У нас эта культура не сформирована. И сформировать ее уже вряд ли удастся.
Вопросы качества обычно проще устаканиваются при наличии сформированных потребностей. Все удивляются: «Что этоTimes, да еще в бумаге, до сих пор публикует котировки?». У нас-то котировки никто не публикует. А потому, что у них есть исторически сформированный потребитель: бизнесмен на борту воздушного судна.
У нас СМИ не сформировали вокруг себя культуру и традиции. И очнулись внутри конкуренции с каналами, чьей аудитории интереснее гадости. Общество не идентифицирует, где откровенное наушничество, а где журналистика. В этом большая проблема.
Блогеры собирают миллионные аудитории. Может, они нащупали нужный контент и такие формы подачи, которые интересны современному обществу?
В смысле – формы подачи ахинеи?
Даже — ахинеи. А классические медиа остались в старых стилистических формах.
Я не стану спорить, СМИ должны искать и должны меняться, и этого не происходит. Возьмем «Коммерсант», это классика заголовка! Заголовки остаются такими же замечательными, как 20 лет назад. Но только половина аудитории уже не понимает этих шуток. И что, мы будем объяснять 20-летнему, какие обертона наше ухо все еще слышит в выражении «Родина-мать», которого он мог ни разу не слышать?
Но что-то и меняется. Показательный момент – в альтернативную среду уходит расследовательская журналистика. Даже «Новая газета» отказалась от расследования как отдельного жанра. И правильно сделала, потому что принципы расследовательской журналистики у нас соблюдаются немножко однобоко. «Мы борцы с коррупцией, то есть, априори расследуем коррупцию». Вы сперва разберитесь, есть там коррупция или нет. Для этого нужен большой объем проверяемых знаний и умение фильтровать полученный результат. А у вас половина источников не названа…. Иногда результаты кажутся мне плачевными… Все чаще.
Медиа больше не играют роли первого плана в сценариях бизнеса. Во всяком случае, это так для значительной части бизнес-элиты. Бывает, что требуется разовое выступление, в конкретной ситуации. Тогда проявляются желание и оперативность.
Мелькнуло в Facebook: мы так много говорим о смерти традиционных медиа, что пропустили смерть новых медиа. Их аудитория действительно как будто теряет фокусировку. Вяло пролистывает каналы, которых стало слишком много. Кто-то еще ощущает слабеющее притяжение традиционных медиа. Есть у вас взгляд, как это все пойдет дальше?
Новая информационная среда будет двигаться своим путем. Нет, можно, запретить Telegram, но мы видим, к чему это приводит: ни к чему. Их, как шансон, запретить невозможно. Журналистика утечек тоже никуда не исчезнет: «Так вот что сказали в Кремле, или могли бы сказать».
Но в своем поле будут существовать Corriere dellа Sera или Corriere della Sport, и тиражи у них будут, и они будут пухлыми. Никогда не будет так, что эти умрут, а те останутся. Обратите внимание, на Западе действуют те же факторы, может быть, только с небольшим опережением. Но и бумага на Западе не умерла, и сайты изданий модернизируются, и каналы все эти тоже под ногами хлюпают.
Пока не очень понятно, что будут «кушать» потребители. Это ему блюдо, значит, неинтересно? Тогда вот это — заинтересует больше? Тоже нет. Остается — туда. Но там же наполовину помойка, наполовину откровенные глупости.
Власти нужны медиа – именно как медиа, а не инструмент идеологии?
Мой личный взгляд, медиа должны быть. Оппозиционные издания нужны потому, что некоторые нарывы иначе не вскроешь. Как с историей об избиениях заключенного в Ярославле. Пока ее ни вытащили в «Новой газете», она год где-то пролежала без движения. Спросят, читает ли это кто-то и как реагирует? Иногда важнее, кто этот кто-то. Например, Борис Николаевич Ельцин, рассказывают, читал газету, издаваемую тиражом 1 экземпляр. Специально для него ее делали. И все об этом знали. «Тише! Борис Николаевич свою газету читает…»
Как журналисту оставаться свободным человеком?
Чтобы быть свободным внутри, нужно быть очень профессиональным человеком. Твой уровень должен позволять тебе обходить некоторые запреты. А принимая решение, взвесить многие конъюнктурные вещи, и понимать полноту отсроченных последствий. Достаточно быть цельным человеком, и все будет получаться, вне зависимости от возраста.
«Платформа» представляет экспертный доклад об условиях и системных ограничениях инновационного роста в России, подготовленный в рамках проекта «Технологическая волна».
Список экспертов, принявших участие в подготовке доклада
По ссылке можно ознакомится с экспертными интервью, опубликованными на партнерских медиаресурсах
Игорь Агамирзян – ведущий эксперт в области компьютерных и информационных технологий, венчурного инвестирования и инновационно-технологического предпринимательства, вице-президент НИУ ВШЭ, бывший генеральный директор и председатель правления АО «Российская венчурная компания», https://newizv.ru/article/general/02-04-2018/innovatsii-otbirat-nuzhno-lyudey-a-ne-proekty
Андрей Безруков – директор по стратегическим проектам и коммуникациям GS Group
Виктор Вахштайн – кандидат социологических наук, профессор, декан факультета социальных наук МВШСЭН, декан Философско- социологического факультета Института общественных наук РАНХиГС, главный редактор журнала «Социология власти»
Артем Генкин – д.э.н., профессор, президент АНО «Центр защиты вкладчиков и инвесторов
Павел Гудков – заместитель генерального директора Фонда содействия развитию малых форм предприятий научно-технической сферы (фонд Бортника), http://2035.media/2018/04/09/gudkov-interview/
Сергей Дергач – генеральный директор компании «Система-консалт», инвестиционный советник фонда Rusnano Sistema SICAR
В госструктурах и экспертных кругах растет понимание, что экономика инноваций возникает и развивается вместе со своим социальным контекстом – обществом инноваций.
Общество инноваций – комплексный целевой ориентир для инновационной стратегии. Стратегия не может ограничиться только экономикой. Необходима трансформация общества.
Решающий импульс ожидается от государства. Но субъектами процесса являются также бизнес и общественные институты.
Роль государства – стратегическая инициатива с персонализацией лидерства, правовое регулирование, институциональная поддержка, отраслевая фокусировка с определением целей, миссий, правил и KddI, бюджетное софинансирование и адекватная система контроля. От оперативного управления рыночными процессами государству рекомендуется воздержаться.
Стратегия может строиться как в логике опережения, так и в парадигме догоняющей модернизации.
Между этими подходами нет обязательного противоречия. Но необходимо определиться, где вероятны опережающие прорывы, а где придется поддерживать конкурентоспособность, в том числе за счет импорта технологий, уже апробированных в развитых странах. Условие фокусировки – осознание места страны на глобальной карте инноваций.
Слабость инноваторского сообщества в России – минимум воздействия инноваций на экономику.
Сообщество организовалось вокруг инфраструктуры институтов развития, отмечен прогресс в практиках коммерциализации проектов, которые ранее полностью отсутствовали. Но проблема инвестора остается одной из самых тяжелых. Государственные деньги «токсичны» в глазах иностранных фондов. Права интеллектуальной собственности плохо защищены.
Институты развития попали в ловушку заданных правил игры, ожидается смена их модели.
Необходимость одновременно играть по правилам бюджетного финансирования и по законам венчурных инвестиций подрывает их эффективность. Параметры новой модели: четкое установление миссии института, мандата и KddI; изменения в правовом регулировании; признание «права на ошибку»; дистанцирование государства от оперативного управления.
Частный капитал должен сменить государство на рынке.
После 2013 года рынок венчурных инвестиций в России стагнирует. Скромный рост в 2017 году сопровождался сокращением среднего чека сделок и уменьшением числа успешных выходов. Но российские частные фонды остаются на рынке, вводя новые практики, повышающие их адаптивность и поднимающие уровень менеджмента.
Для усиления индустриального спроса на инновационные разработки предложены изменения в госрегулировании:
Перенаправить внимание регулятора с поддержки предложения на поддержку спроса, стимулировать закупки российских инновационных решений госкомпаниями, дать институтам развития инструменты для поддержки реализации продукции, включить в конкурентный оборот искусственно изъятые из него сегменты, перейти к более современным технологическим нормативам в индустрии, строительстве, ЖКХ.
Рост экономического спроса на инновации – единственное решение проблемы утечки мозгов и проектов.
Административное давление отрезало бы стартапы от новейшей информации и современных практик. Обязательные условия инновационной экономики – качественная система образования и подготовки специалистов, распространение современной культуры менеджмента («от управления активами к управлению процессами»), цифровая трансформация систем управления, сдвиги в культурном контексте.
Общество не изменится само собой, для трансформации нужны лидеры.
Требуются стратеги, лоббисты, общественные адвокаты экономики инноваций, продвигающие ценности, технологии, практики, продукты, бренды, имена. России необходим новый общественный договор о будущем.
Понимание, куда идет страна – самая актуальная тема стратегической повестки. Общество находится накануне смены поколений во власти. Трансформация неизбежна, но легкой она не будет. Сегодня для достижения общественного согласия по вопросу об образе будущего не хватает научно-экспертного обеспечения и действующих интеллектуальных площадок.
В конце июля в «Платформе» при поддержке РАСО прошла дискуссия о левом движении в России. К открытой полемике приглашались все, кто готов представить и отстаивать свою позицию по вопросам:
источники и смысл запроса на левые силы
адекватный ответ: лидеры, структуры, коммуникации
чем заблокирована левая альтернатива
цели, идейная платформа, практики
Участники:
Алексей Ананченко, историк, МГПУ, Институт истории и политики
Михаил Виноградов, политолог, регионовед, Фонд «Петербургская политика»
Елена Жукова, политолог, РГГУ
Михаил Ковалев, политический эксперт
Антон Наумук, издатель общественной литературы, Праксис, Скименъ
Виталий Седнев, политтехнолог, социолог
Дмитрий Серегин, логик, Платформа
Алексей Фирсов, философ, социолог, Платформа
Мария Червонцева, социолог, ВЦИОМ,
Алексей Шутов, директор организации Промфронт
Предлагаемое резюме дискуссии воспроизводит ее ключевые проблемные блоки. Сохранена логика движения через столкновение позиций к контурам левой платформы. Отказ от авторизации реплик служит компактной передаче смыслов.
РАМОЧНЫЙ КОНСЕНСУС
(включает тезисы, не встретившие принципиальных возражений в ходе дискуссии)
Коренной мотив левой позиции – защита человека, подавляемого доминирующими социальными силами.
Идеологический нерв — социальный «переворот»: система для человека, а не человек для системы. Левый мотив обостряется с расширением зоны социального страдания.
Нет диалога между низовым социальным запросом – и «левой» интеллектуальной платформой. Разрыв усугубляется модой на «левизну» и эстетикой хэппенинга.
Системные партии на ухудшение жизни населения чаще отвечают социальной риторикой, организованные политические акции эпизодичны, инерционны (следуют за повесткой, а не формируют ее) и выполняют роль социального «градусника».
Политическое руководство на развилке: разгрузка государства от социальных обязательств или системная социальная политика.
Легитимизация стратегического выбора требует публичной конкуренции правой/левой альтернатив за поддержку общества, а значит – ясного целеполагания, понятных платформ, коммуникации с обществом и яркого лидерства.
Запрос на левую силу объективен: «снизу» его вызывает массовое падение уровня жизни, «сверху» — потребность обосновать стратегический выбор волей общества. Проблематичнее всего вопрос об эффективном лидерстве.
Ситуация на правом фланге тоже сложная. Правые имеют свои институциональные твердыни, финансовый ресурс. Но их поддержка в обществе минимальна
РАБОТАЕТ ЛИ АЛЬТЕРНАТИВА ЛЕВОЕ/ПРАВОЕ?
Идеология сошла на ноль. Говоря о левых, мы обращаемся к классическим понятиям и пытаемся оттолкнуться от существующих политиков и политических сил, чтобы найти «настоящих» левых. Экспертам такая система координат удобнее. Но идеологии почти не существует. Люди не видят потребности надолго объединяться вокруг идей, выходящих за рамки их прикладного осмысления рутинной жизни. Люди готовы только на тактические акты солидарности. Левое движение сегодня – это скорее трансформер, собираемый по частям и повесткам.
Действовать по ситуации. Деление на левое и правое — давно уже просто шоры, мешающие действовать под задачу. Реальная задача всегда точечна, удачный пример – борьба с точечной застройкой. С правых позиций она ведется или с левых – это абстрактные, запутанные вопросы. Волнующая людей проблема – конкретна, воткнут им во двор еще один дом или они отобьются.
Оседлать гражданский протест. Гражданская активность растет, когда гражданам есть что терять. Она сегодня больше свойственна беднеющему среднему классу. Его протест кажется «левым» — он против наступления на права населения. Но двигает он ситауцию «вправо» — к либеральным свободам. Идейный синкретизм включает в свою орбиту гражданский протест как таковой. Поэтому он работает лучше, чем просто прицел на «левый электорат».
«Микс» сдвигает фокус вправо. Попытка покрыть любой гражданский протест действительно ведет к правому сдвигу. Это же легко видеть, в фокусе оказываются интересы комфортности жизни. А уходит из фокуса — жизненная боль полузабытых, но реальных людей.
Политически поляризация неизбежна. Политика — это искусство создавать виртуальные полюса: «свой», притяжения — и «чужой», отталкивания. Если между ядерными идеями («полюсами») начинается распределение людей, значит, они работают. Этих идейных полюсов не было, пока их никто не формулировал.
«Правое/левое» — удачная маркировка. «Право» и «лево» — одна из простейших оппозиций. У нее свои свойства. Она горизонтальна, то есть избегает отношений подчинения («верх/низ»). И она симметрична, отклоняя разделение на ведущего и ведомого («спереди/сзади»). Тут два сапога пара. Если полемика, то равных сторон. Модель «право/лево» сигнализирует, что мы находимся в контуре демократии (в широком смысле слова). Это важнее тонких дефиниций «правого» и «левого».
ГДЕ ЛЕВЫЙ ОБРАЗ БУДУЩЕГО?
Левая идея привлекательна лучшим будущим. Сила марксизма была в обосновании неизбежного прихода лучшего общества. Оно принципиально человечнее настоящего, в нем забьется «сердце бессердечного мира».
Сегодня левые ведут в прошлое. В России левое требование – восстановить социальную сферу руками государства, повторив советский проект. Объединяющий лозунг для левого спектра – отстоять остатки социальных завоеваний от полного уничтожения.
Идет искусственная невротизация будущего. Рефлексии о будущем препятствует внутреннее табу, стимулирующее интерес к прошлому. Это искусственные блоки в интересах манипуляции. Интерес навязывается сериалами, теле-шоу и т.д. На самом деле народ интересуется будущим своих детей. Но идеал будущего не транслируется, остается искать его в прошлом.
Нет, эти блоки поставлены историческим опытом. Пропаганда сверху идет, но она не противоречит низовым ощущением. Никого не надо загонять в прошлое. Советские эксцессы, а также память о 1991, 1993, майдане –закрепили блок на идею «переворота», страх в крови.
Не только левые. У всех партий образ будущего – это разные версии прошлого. Они показывают народу историческое кино, не выполняя своих прямых функций – объединение общества под актуальные задачи.
ИДЕОЛОГИЯ. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ. МОЛОДЕЖЬ
Разрыв «высокой» теории и низового движения. Левые интеллектуалы ищут мысли, а не власти. Их теории характеризуются через «пост-пост-марксизм», все дальше отодвигая от народных движений на земле. Народ ищет решения своих проблем, а не высоты мысли. Нет площадки диалога, где они могли бы выработать общий политический язык и сблизить позиции.
Нет адекватного языка левого действия. Современный интеллектуальный базис не освоен большинством политиков, причисляющих себя к левому спектру. Левые говорят языком и символами прошлого. У этого языка узкий рынок сбыта, и он не растет. Как только Грудинин коснулся темы Сталина на президентских выборах, значимая часть аудитории от него отшатнулась, озвучив свою позицию публично. Причем тему Сталина брать было совершенно необязательно, но вроде как это традиция у коммунистов.
Стилизация вместо политического действия. Левая фронда всегда модна у золотой молодежи, но взросление оденет их в «думские» пиджаки. Стиль «новых левых» эстетизируется и вписывается в модные практики: сокращение личного потребления, «пользуйся, а не владей». Причем демонстративная левизна ни к чему не обязывает, например, не требует перераспределения контроля над активами. Это может быть очень богатый человек.
Так сделаем эстетические выводы. Если эстетика победила этику, сила должна быть внешне привлекательной. А визуальная упаковка левых непривлекательна. Она затрудняет привлечение новых аудиторий и давно начала смущать приверженцев. Упаковка должна быть современной, опираться на современные тренды, условный «левый» мейнстрим.
«Антипотребительский» мейнстрим – подкуп обедневшего среднего класса. Феномены типа каршеринга стремительно распространяются. Их часто считают левым «протестом» против общества потребления. Но это заблуждение. Создавая иллюзию доступа к благам, определявшим лицо среднего класса, они лишают его энергии. На деле это отражает инфантилизм – очередную версию социального патернализма.
Молодежный инфантилизм – не политичен. В молодежных выступлениях нет запроса на вход во власть. У молодежи есть запрос на уличный бунт в формах хэппенинга. Точно так же «левая» мысль для многих молодых людей – это только игра в бесконечное продление детства.
Позиция молодежи сложнее. Часть образованной молодежи склоняется к либертарианству, которого народ не воспримет, даже если услышит. Но основная часть студентов с левыми симпатиями ближе к социал-демократии. Это видно из того, как они описывают предпочтительную политическую программу или идеального лидера.
Дефицит осмысления неудач. Для апгрейда левой идеологии не хватает рефлексии над неудачами. Фундаментальное поражение левого проекта в 20 веке (СССР, Коминтерн) имело и внутренние причины. Левым необходимы «глаза» — для понимания нашего места в истории. Тогда может появиться и «образ» будущего.
ЛЕВЫЙ БАЗИС. НИЗОВАЯ СОЛИДАРНОСТЬ
Запрос на левое действие – в глубинке. Это зона социального бедствия, где исчерпаны ресурсы адаптации, экономия на еде и детях — это предел. Получение пенсии для многих домохозяйств — единственный стабильный источник дохода. Отсюда шок, вызванный законопроектом о пенсиях.
Там патерналисты, от них нельзя ждать действия. Эмпирически, чем глубже социальное бедствие, тем ниже политическая активность масс. В провинции не хотят новую политическую силу и переворот, а хотят переориентировать существующую власть и систему на патернализм.
Их действия невидимы. У народа нет иллюзий относительно патерналистских устремлений власти. Как мы узнаем об акциях (пример — перекрытие Транссиба в Чулыме), если их нет в соцсетях, а без сетей они невидимы. Социальное несуществование живых людей и их страданий – современно звучащий левый мотив.
Основа — низовая солидарность. Разве только баррикады – левый протест? В мегаполисах гораздо более серьезно гражданское неповиновение. А на земле востребована низовая солидарность и взаимопомощь. Кто станет строить низовые сети взаимопомощи, соберет низовую энергию возрожденного коллективизма. Для власти это будет сначала безопасно и даже полезно, а через какое-то время станет поздно.
Организаторы действия — региональные отделения. Они лучше вписаны в реальную повестку, активисты инициативно работают в массах. «Пенсионный» шок заставил нищающую провинцию задуматься, вызвал колоссальные страхи и резко изменил низовую повестку. Но пока не привел к политическим выводам. Вопрос – в моменте, когда это произойдет. Это момент для перехвата политической инициативы с резким расширением электоральной базы. Идеи будут распространяться каскадно.
Раскол оздоровит системные партии. В России есть здоровая традиция партийного раскола. Возможно формирование новых структур на базе региональных отделений. Они уже сами вырабатывают позицию и методы в статусе полуавтономных протопартий. Опасность для системы в случае их блокирования – рост экстремизма.
Нужно накопить практический опыт. Начать с местных органов власти, а с этим опытом двигаться выше. Идеология должна войти в контакт с реальным запросом, сосредоточиться на практиках. Нужна идти взаимная коррекция между идеями и практикой. Но основная цель – улучшение положения народа — должна сохраняться.
ПОТЕНЦИАЛ ДАВЛЕНИЯ СЛЕВА
Выиграть выборы. В обществе есть запрос на левые идеи и силы, способные их реализовать. Поэтому у них есть электоральные перспективы. Электоральная база в России – левая (с 2003 в ГД ни одной правой партии).
Это еще не власть. Процесс формирование власти не равен электоральному процессу. Встает вопрос о потенциале реального влияния на ситуацию.
Оказывать давление слева. Скорее, функция и задача левого движения сегодня – прессинг, полезный уже тем, что мешает однозначно правому выбору, который ухудшит положение народа. Имея большинство в парламенте, можно заблокировать антинародные законы. Имея 1 млн чел на улицах Москвы, можно оказывать давление на принятие решений.
Давления мало, нужна программа. Одержав электоральные победы, на какой экономической платформе, с какими политическими последствиями и в чьих интересах левые распорядятся властью?
ЛЕВЫЕ И ИСТЕБЛИШМЕНТ
Дефицит качественного госменеджмента – пружина роста левых настроений. Накопление проблем в социально-экономической сфере (с 2014 падает уровень жизни, Росстат: падение – 11%, население недополучило 5 трлн руб), но так и нет решений. Здесь пружина давления на власть слева. Давление на власть – инструмент коррекции, доступный обществу. По большому счету, он выгоден власти: теряя опору вовне, она нуждается во внутренней опоре с устранением моментов, мешающих ее обрести.
А с другой стороны — дефицит политического продюссирования ослабляет давление. Левым не хватает профессионализации политической деятельности. Успешный левый проект — не фанатик, не энтузиаст и не пассионарный гений-герой. Побеждает продюсерская машина, которая делает из политика с хаотическим набором логик — боевой аватар маркетинга, руководимый строгой иерархией задач и рисков. На рынке нет политических продюсеров. И никто профессионально не учится ораторскому мастерству. Самый недорогой ресурс — харизма яркого трибуна — не используется. Риторический опыт набирается каждым самостоятельно и разбивается однажды о сильного соперника. Нет спикера, которого заслушаешься. И главное, которого хочется услышать. Нет ни предложения, ни спроса на рынке.
Вопрос об интеграции во власть. Внедрить левых во властные структуры? Считать это решением мешает адаптивность (оппортунизм) человека с «перерождением» в новой социальной среде.
Массовый протест или элитный проект? Левое движение в глазах истеблишмента имеет перспективы, если истеблишмент увидит в нем серьезный проект. Тогда он вложит ресурсы для его инструментализации. Риск в отсечении задач, волнующих низовых участников движения.
ПОРТРЕТ ЛЕВОГО ЛИДЕРА
Роль лидерства. Напрасно ожидать появления энергичной вождистской фигуры «ленинского» типа. Эти ожидания – ностальгический реликт. Полностью изменилась структура коммуникаций. Активизм «онлайн» не выглядит абсурдным в глазах «сетевых» поколений, вертикальное подчинение встречает все меньше понимания, жесткая идеология рассыпется в сети на афоризмы и мемы. Новые левые лидеры – сегодня это скорее условные риторические «убийцы» — блогеры, и уж никак не депутаты-политики из системных партий.
Сетевой лидер. Чтобы направлять сетевые группы к общим целям, поставлять популярные идеи и побуждать к действию, нужен новый тип лидера. Его личная харизма поддержана популярной стилистикой и авангардными технологиями коммуникаций (более удобными, быстрыми и глубже защищенными).
Всё наоборот: все – в офлайн. Элементарная отслеживаемость сетевых коммуникаций держит всю группу под колпаком и облегчает нейтрализацию лидерских фигур. Поэтому возможности офлайн коммуникации нельзя сбрасывать со счетов. Скорее наоборот, антисистемное действие – вне интернета в основной своей части. Сети можно доверить только оповещение, при условии запрета на реакцию (даже лайки). Стоит учесть и потенциал цифровых технологий — возможность создания сетевых роботов-двойников. Программирование двойника способно сделать избыточной перевербовку лидера. А люди должны знать, что их ведет человек, а не подсадной робот.
«Вывести людей»? Подсчеты числа людей, выведенных на митинг, проходят мимо измерения более важного эффекта — числа людей, которые оказались в курсе дела, отнеслись к нему с сочувственно, станут обращать внимание на развитие событий и общественной полемики, но в конкретный день и час не смогли выйти на площадь. Группы пассивной поддержки количественно растут и могут на порядок превосходить число вышедших на улицы. Потенциал действия может накапливаться во внешне пассивных группах, чтобы лавинообразно активироваться в малопредсказуемый момент, парализуя реакцию «ниоткуда» возникшим массовым движением.
Общая задача. Конвертировать потенциал привлекательных идей, политического акционизма и низовой солидарности — в пакет позитивных трансформаций для воздействия на правящие группы. Для этого лидер должен иметь связи с истеблишментом, но не выглядеть управляемым «сверху».
Каков он? Молод (идет смена поколений), из регионов (связь с интересами масс), способен выстраивать сети многосторонних коммуникаций с обратной связью, достаточно образован для самостоятельной интеллектуальной работы (востребован идейный прорыв на левом поле).
«Образно». До начала 1950-х годов физики воспринимались как чудики в очках. Но начался ядерный проект, и пришли молодые, стриженные, собранные и опасные, т.к. они имели отношение к ядерному оружию. Инструменты изменения будущего – такое же «ядерное оружие», они взрывоопасны и требуют уверенного владения.
Ключевая фигура – коммуникатор. Нужен взаимный перевод между тремя локациями – парламентской, уличной и сетевой. Из среды лидеров коммуникаций вырастет политическая фигура, которая возглавит движение. Возможно, равнозначный управляющий уровень образует своего рода «внутренняя сеть» полуанонимных харизматиков (с функциями мобилизации сообществ, генерации идей и моторизации практик).
СОЮЗЫ
Этическая природа протеста в России. У нас повод для волнений – резкое разделение на «добро» и «зло». «Зло» явило свое лицо – и активировало полюс «добра». Несмотря на риск, люди иррационально обнаруживают себя на площади. Начинать нужно с вопроса «Что есть добро?».
Левые и либералы. Если добро – защита страдающего человека, возможна взаимная поддержка групп, отстаивающих человечность, каждая в своей локации: за интересы трудящихся, за доступ к науке, образованию и культуре, за независимое правосудие без репрессий и пыток.
Один из лучших практикующих психотерапевтов Полина Рычалова рассказала о том, как справляться с растущей тревогой, характерной для современности. Без общей ценностной базы и предписанного маршрута, выбитый из колеи необходимостью быстро принимать решения в условиях недостатка информации, человек должен выстоять, развиваться, оказывать поддержку близким и еще помочь стать на ноги детям. В этих условиях не будет лишним совет специалиста, совместившего компетенции психотерапевта и бизнес-коуча.
У каждого времени есть собственное безумие. Люди эпохи не замечают отклонения, потому что именно его они и называют рациональностью. Какие перверсии характеризуют современную ситуацию?
У нашей эпохи есть свои особенности. Они влияют на нас всех по нарастающей — с тех самых пор, как было заявлено, что «Бог умер». Или, говоря психоаналитически, «отец мертв».
Бог умер, за ним Ницше умер и, в общем, все умерли. Что же делать?
Сейчас в обществе нет единого нарратива [общего сказания, «как все на самом деле»]. Пропали силовые линии, следуя которым можно было почти спокойно и безопасно прожить целую жизнь.
В смысле, предсказуемо?
Полина Рычалова
Еще 30-40 лет назад было известно, что сначала ты рождаешься, и тебя отдают в ясли и детский сад, потом ты идешь в школу, потом поступаешь в институт или идешь в училище, женишься или выходишь замуж, рожаешь и растишь детей, работаешь, пока они растут, потом выходишь на пенсию, и так проживается жизнь. Ограничено количество жизненных стратегий, то есть предписанных нарративов. Развилок мало, все они фиксированы.
Безысходная предсказуемость. И в конце любой версии гроб покидает подъезд под траурный марш Шопена
Именно по этой причине раньше преобладали депрессии, но сегодня — растут тревоги. В России статистики в этой области не ведется, насколько я знаю; но американская неутешительна. Количество тревожных расстройств статистически уже превысило количество депрессивных расстройств.
Быть свободным – это знать свое желание и обладать достаточной силой, чтобы его реализовать. Или не реализовывать, если ты считаешь именно это правильным.
Это и есть симптом современной жизни?
Да, это тревога, связанная с высокой неопределенностью. Поле возможностей расширилось, все процессы ускорились, выбирать приходится все чаще, быстрее и без достаточной информации. Начиная с прилавка магазинов, и, вообще, идея мира как супермаркета – она про это.
Как выбрать, на что потратить эквивалент прожитой тобой жизни?
Причем ведь жизненные выборы мы делаем не только за себя, но и относительно собственного ребенка, например, и за других близких людей. Под таким грузом ответственности может исчезнуть желание иметь семью и детей. А, с другой стороны, обзор необозримых возможностей разрушает представление о партнере, с которым хотел бы прожить жизнь.
Уберизация брака
Так и есть, выбор всегда – сложная задача, а невозможность все просчитать — каждое решение делает стрессом. Выбирая одну возможность, ты отказываешься от многих других. Как же решиться?
Ты отказываешься от мира возможностей ради единственной, скорее всего, совершенно случайной
В таком поле возможностей наступает паралич выбора, но отказ от выбора – это тоже выбор. Чтобы с этим справляться, человек должен объяснить себе, в чем источник его тревоги. Раньше эти объяснения задавались условным «отцом». Церковь долго постулировала, что правильно, а что нет. Всем понятные ценности разделялись большинством. Это давало внешнюю опору, сейчас таких опор стало гораздо меньше.
Ключевая особенность нарциссической структуры – двойное ядро личности. Ложное, очень раздутое и грандиозное «Я» — и ничтожное, забитое «я». А между ними нет связи. Только переключается тумблер, между двумя состояниями: или одно, или другое.
А ответственности, значит, больше
Ответственности, да, но какой? Не к кому идти за однозначным решением, ты один на один с проблемой и скорее всего ошибешься, но тебе придется внутри этого жить.
Подумать некогда, а времени все меньше. Что же делать человеку?
Психотерапия дает возможность найти… не опору, опора – это что-то жесткое. Она, наоборот, придает жизненную гибкость, способность не разваливаться в потревоженном хаосе, а продолжать действовать осмысленно, отбирая для себя такие ценности, с которыми ты готов согласиться и которые помогут тебе продолжать. Используй свою тревогу, чтобы оттолкнуться от ситуации, а не вращаться в ней без конца.
Интересно, воспитательные схемы, заложенные уже в самые последние советские поколения, продолжают работать?
По большому счету, в Советском Союзе всегда стояла задача выживания, а личность на этом фоне никому не была интересна. Одет, обут, сыт, какое-никакое образование получил, и слава богу. Дальше сам разбирайся, что у тебя накопилось. Все мы прошли через раннюю депривацию — ясли и детский сад, потом школьную унификацию, и все эти травмы увеличивали дистанцию между нами и счастьем.
То есть первая проблема – это раннее изъятие ребенка?
Качество привязанности между родителями и ребенком имеет фундаментальное значение. Неспособность справляться с тревогой – во многом это последствия травм развития, полученных в детстве.
Теперь с этим стало проще?
В последние 10 лет все больше внимания обращается к ребенку. Тут есть свои гримасы с гиперопекой. Например, если на западе растет число молодых людей, предпочитающих жить с родителями и вообще не выходить в самостоятельную жизнь, то есть если инфантильность и зависимость так высока, очевидно, что-то пошло не так. Новейшей болезнью нашей эпохи называют нарциссизм.
Нарциссизм – следствие повышенной опеки?
Не совсем так, потому что фокусироваться на личности ребенка можно по-разному. Можно видеть его только сквозь свою подавленность: «Моя жизнь не сложилась, но я инвестирую себя в ребенка, он должен получить хорошее образование, быть успешным и состояться». Или наоборот, через свою самовлюбленность: «У меня, настолько прекрасного, должен быть обязательно прекрасный ребенок». Но он снова вам должен, хотя ничего об этом не знает, он входит в жизнь, уже обвешанный долгами и со сложной кредитной историей.
А как проследить отсюда переход к нарциссизму?
Ключевая особенность нарциссической структуры – двойное ядро личности. Ложное, очень раздутое и грандиозное «Я» — и ничтожное, забитое «я». А между ними нет связи. Только переключается тумблер, между двумя состояниями: или одно, или другое.
Если родители любят ребенка и восхищается им, только когда он соответствует их требованиям, то ребенок адаптируется, у него нет выбора. Бессознательно он старается демонстрировать только то, что родителям нравится. А все, что выбивается из требований, каким ему быть, активно ненавидится, удаляется им и затаптывается… Но не исчезает. Все слабости и страхи, где «я» — маленький, неуспешный и путающийся, невидимо формируют второе ядро.
Рано или поздно, пузырь может лопнуть. И нарцисс столкнется с переживаниями своей «ничтожной» личности, несовместимыми с жизнью. Это невозможно «уложить в контейнер» и нести с собой.
Сейчас в обществе нет единого нарратива. Пропали силовые линии, следуя которым можно было почти спокойно и безопасно прожить целую жизнь.
С точки зрения психотерапии, насколько это похоже на человека в современном бизнесе?
Разные бывают типы менеджеров. Если с детства в ребенке отрицаются его потребности и подменяются требованиями родителей, он всегда хочет отвечать чьему-то требованию, при этом не зная, чего он сам-то хочет.
Он может воспринимать организацию, как мать: «Я попал туда, где безопасно, где спокойно». Внутри крупной организации редко кто себя переживает прямо в такой уж безопасности. Но это же регламентированные угрозы и подстрахованные риски. Главное, что нечто большее защищает тебя от той вот страшной реальности.
Можно ставить вопрос так. Если растет внутренняя ценность работы в корпорации для работника, и параллельно растет тревога по поводу своего соответствия или несоответствия ее требованиям — о какой системной проблеме в организации такая тревога сигнализирует?
Можно дать портрет жителя мегаполиса, который пользуется всеми его благами, а не угнетается городом?
Это люди в широком смысле предпринимательского склада. Высокая тревожность имеет и свои достоинства: она повышает чувствительность к миру. Если мир однозначно «опасен», это скорее уже параноидальная история. Но если перед вами мир «неясного и нерешенного», тревожность может дать чувствительность «пионера» к тому, что происходит. Если хватает сил конструктивно обходиться со своей чувствительностью, она сублимируется в творчество, любого характера.
В активность
Да, в активное чутье: «Я чувствую бизнес-возможности и могу создать здесь что-то».
А человек человека — чувствует все меньше?
Виртуализация нашей жизни повлияла на ценность человеческого контакта. Виртуальная реальность дает нам возможность в какой-то степени удовлетворять свои потребности в контакте, но при этом ничем не рискуя.
Можно ли при этом быть свободным?
Быть свободным – это знать свое желание и обладать достаточной силой, чтобы его реализовать. Или не реализовывать, если ты считаешь именно это правильным. В свободе выбора есть зазор между стимулом и реакцией. Свобода лежит как раз в этой паузе. В умении чуть-чуть притормозить, хотя мир тебя уже тащит.
