Месяц: Декабрь 2017

Руководитель Центра социального проектирования «Платформа» Алексей Фирсов ведет работу над своей книгой «Тавро и хлыст», посвященную различным формам контроля за массовым сознанием. «Актуальные комментарии» продолжают серию публикаций автора с выдержками из этой книги.

Часть 5. Цифровое мерцание и композиции

Уникальность настоящего момента заключается в том, что каждый человек обладает возможностями практически бесконтрольно излучать свое «я» в публичное пространство, ограниченный только инфраструктурой процесса. Это принципиально меняет статус человека. Вопрос не в качестве, модальности и содержательности этого излучения. А в самой возможности постоянно проецировать себя. Человек подает сигналы, и сигналы становятся самостоятельным мерцанием, образуя волны, которые гасят или усиливают друг друга. Происходит раздвоение субъекта: один элемент носит условно статичный характер, встроен в стабильную систему координат, второй — отслаивается, приобретает волновую природу существования. Второе или сетевое «я» человека нельзя рассматривать как механическое продолжение его физического бытия. Скорее, между ними пролегает граница, которая определяется радикальным отличием новой среды.

Особенность цифрового проецирования состоит в том, что человек как бы конструирует самого себя, опираясь на некие подхваченные композиции. В принципе, любой образ можно разложить на ряд базовых составляющих — деталей этого конструктора. Возьмем, к примеру, популярный сервис знакомств «Тиндер». В женской части этого сервиса все портреты вмещаются в линейку заданных вариаций: «тело в спортзале» (сигнал о гибкости, физической подготовленности, работе над фигурой), «тело в курортной зоне» (сигнал о стандарте жизни, демонстрация открытости и сексуальности), «губы» (акцентуация на нижней части лица символизирует чувственность и элемент гламура), «тело в изгибе» (биологическое стимулирование аудитории через придание образу неестественной позиции отвода бедер), «тело в антураже европейского города или музея» (демонстрация интеллекта, общегуманитарной развитости). Линейка может быть продолжена. Сама телесность существенно препарирована и отделена от реального носителя. Образы часто дополнены символическими речевыми оборотами. Например, распространенная фраза: «самый большой порок мужчины — жадность» (часто пишется на английском), — выражает стремление к монетизации отношений, переход на иностранный язык символизирует неизжитую психологическую травму 90-х, подчеркнутое требование: «только серьезные отношения», — говорит о скрытой готовности к серьезным компромиссам.

Задача, впрочем, не в анализе отдельного сервиса, а в демонстрации того, что человек уже разделен на естественный и сконструированный образы. Если коротко обозначить социальные аспекты этих различий, то классический «канон» человека живет в системе фиксированных осей, заданных юридическим правом, традицией, городской средой, производственными регламентами, институтом семьи, особенностями локальных сообществ, гендерными практиками и так далее. В этом контексте человек — стабильная атомарная единица, связанная с другими подобные единицами. Сохраняются обособленность и возможность свободно менять характер этих связей. В целом государство или иные институты научились контролировать движения таких единиц через определение тех коридоров, внутри которых допускается их мобильность, регулировку скорости, статусов, целей, ресурсов. Однако теперь вместо одной реальности система управления получает две, и что делать со второй — не вполне ясно. Поэтому к ней сегодня подходят как к простому продолжению обыденности, пытаясь регулировать ее по принципам мира вещей. Но получается плохо, неуклюже.

Разрушена сама атомарность субъекта, возможность очертить его замкнутые границы. Цифровые сообщения приобретают характер разомкнутых импульсов. С одной стороны, этот импульс не обязан поддерживать связь с предыдущими или последующими, с другой, он может образовывать произвольные конфигурации с цифровым облаком других субъектов: сплетаться с ними, входить в них или растворяться самому, формировать синэрегии и новые мерцания. Субъектности теряются и вновь находят себя в сложных и нестабильных образованиях. Разумеется, что-то похожее можно встретить и в классической картине. Однако принципиальное значение имеют скорость процессов, их общедоступность и глубина. Радикально меняются возможности прогнозирования. Нынешние объяснительные модели для новой реальности обладают убедительностью только постфактум, когда результат уже известен, и задача анализа — обосновать его появление. В этом случае аналитики охотно объясняют, почему случилось так, а не иначе. Однако интеллектуальные возможности заметно слабеют при попытке увидеть ситуацию в ее перспективе.

Переходя в волновую стадию, субъект: а) не имеет четких границ, б) не контролирует поля взаимодействий, в) не прогнозирует судьбу отпущенного на свободу образа, д) при этом неразличим от него самого. Такое раздвоение субъектности иногда называют шизофренией, но когда болезнь принимает характер глобальной эпидемии, она становится нормальностью. В общем-то, и говорить о субъекте здесь невозможно, ввиду отсутствия его цельности. Но все же поток мерцающих цифровых следов сплетается в одну композицию, создающую контур псевдоличности. Поскольку ключевые информационные и маркетинговые инструменты цивилизации все более настраиваются на этот контур, можно предположить, что он будет уверенно вытеснять своего родителя, подобно дочерям шекспировского короля Лира.

Характерно, что родитель своего цифрового образа находится под его сильным обратным воздействием. Тип поведения физической личности меняется, она начинает воспринимать новый образ как стандарт и публичное обязательство. Феномен «облачного сознания» перетекает на физический уровень. Здесь надо зафиксировать некоторые существенные черты этого явления, имеющие прямую связь с задачами управления.

Первое — разрушение вертикальной иерархичной картины мира и связанной с ней системой авторитетов (конкретные личности здесь не важны, главное, что они создают узлы пирамидальной модели общества). Да и сам термин «картина мира», как жесткий каркас реальности, становится нерелевантным, уступая место мерцающим феноменам.

Второе — отсутствие привязок к четким пространственным и культурным локациям. Но одновременно — ситуативное, постмодернистское возвращение к культуре и традиции, поскольку появляется встречное требование самоидентификации и различение себя от других.

Третье — универсализация языка описания реальности. При этом — быстрая текучесть языковых конструкций, риск отставания.

Четвертое — деинституализация общества, недоверие к стабильным моделям в принципе (интересно изучить этот фактор на примере партийности).

Пятое — снижение уровня рационализации, поскольку рациональное мышление предполагает устойчивые связи и переходы. Но зато развитие навыка быстрых ассоциативных скачков и неожиданных алогичных композиций, обладающих собственной продуктивностью.

Шестое — распад больших общественных групп на сообщества, локализация нового типа. Эти сообщества будут различаться уровнями открытости, собственными кодами, символами и мифами. Отчасти этот тезис противоречит некоторым из предыдущих (в частности, универсализации языка). Однако как раз новый мир не смущается от противоречивости определений — они его характерная черта.

Появление второй реальности только открывает пространство для расширения множества. Искусственный интеллект будет вести к появлению реальности третьего типа, еще более отделенной от своей физической основы.

Алексей Фирсов, руководитель Центра социального проектирования «Платформа»

Часть 1. Сознание в сетке целей

Часть 2. Девальвация элит

Часть 3. Технократия и ее ограничения

Часть 4. Осознанность

Источник: «Актуальные комментарии»

Руководитель Центра социального проектирования «Платформа» Алексей Фирсов ведет работу над своей книгой «Тавро и хлыст», посвященную различным формам контроля за массовым сознанием. «Актуальные комментарии» продолжают серию публикаций автора с выдержками из этой книги.

Часть 4. Осознанность

Стержень, вокруг которого вертится эта работа, сводится к тому, что подлинное управление всегда остается анонимным, как и подлинное подчинение — неосознанным. Настоящая диктатура проявляется в ситуации, когда наше жизненное пространство определяют структуры языка или цели, которые мы не отличаем от самих себя. Напротив, управление в форме приказа или требования, независимо от жесткости указания, всегда будет не дотягивать до своей полноты, срываться, как срывается иногда на хрип офицер, чувствуя, что при всем объеме полномочий, даже возможности применить табельное оружие, энергия его команды безнадежно проседает.

Человек всегда будет видеть зазор между собой и источником внешней команды, находить здесь пространство маневра. И в этом зазоре реализует возможность свободного решения. Управляет тот, кто обладает возможностью задавать язык и структуру так называемой «картины мира». (Поэтому, как мы будем говорить дальше, одна из стратегий освобождения — избавиться от концептуализации действительности, видеть мир не в образе жесткой объективной структуры, а через феномены сознания). Однако как пишется эта картина? Разумеется, нет никакого чистого интеллекта, которое набрасывает чертеж. Сам художник намертво связан со своей работой общим мифом. Картину создает язык ее описания. Он же создает и автора. Поэтому, если использовать банальное сравнение, посаженный на цепь невольник неотличим здесь от свободного гражданина, поскольку образ мыслей обоих определяется внутренним кодом этого языка.

Что противостоит анонимности управления? На первом уровне — осознанность. Осознанность — разложение комплексных систем, слипшихся принятий, палипообразных ассоциаций на простые сущности. Возьмем ближайший пример, ситуацию большого спорта, Олимпийские игры. Как формируется и как управляется массовый интерес к этом виду состязаний? Через символические комбинации языка. Здесь действует несколько уровней символизации. Первое — предполагается, что атлетические или иные движения небольшой группы лиц как-то связаны с национальным престижем. Например, если какой-то спортсмен прыгнул выше или дальше другого, то в этом действии отражаются важные черты национального портрета.

За счет этой операции происходит отождествление большого количества зрителей, из которых большинство ведет нездоровый и пассивный образ жизни, с национальной сборной. Они символически включают себя в контур команды. Однако «национальная сборная» — комплексное понятие, в котором первая часть обладает гораздо более значимой смысловой нагрузкой, чем вторая, и вытесняет ее. На месте конкретного объекта (собрания конкретных людей, прилетевших в условную точку, чтобы бегать или прыгать в ней) появляется миф, выраженный понятием национального. А затем происходит очередная операция замещения смысла — расплывчатое и туманное «национальное» подменяет кристаллическое «государство». Зритель оказывается внутри этого кристалла.

По мере движения через эти переходы разделение между командами превращается в оппозицию «свои-чужие». Отсюда вырастают характерные речевые конструкции: «мы их сделали», «мы еще покажем», «нас обманывают» и так далее. Зритель становится соучастником глобального процесса. Через конфликт своего и чужого происходит сублимация накопленных комплексов, их освобождение. Наблюдатель испытывает сложную гамму чувств, от торжества до позора, становится соучастником события.

Миф спорта приводит во внутреннее движение совершенно неподвижное тело, застывшее в созерцании. Фактически это инструмент вывода человека из состояния его бытовой повседневности в область мобилизации и готовности, но к чему? Ни человек повседневности, ни те, кто ведет эту игру, этого не знают. Появляется чувство встревоженности, стойки, напряженного всматривания, ранимости — уже не индивидуальное, но охватывающее огромные социальные массивы. Тот, кто научился вызывать эту энергию, может научиться ее управлять, хотя и сам играет в ту же игру со смыслами.

Осознанность позволяет выйти из потока этих бесконечных смысловых переходов. По своей сути она есть остановка, возможность относительного вычленения себя из контекста. Попробуйте встретить такую осознанность в потоке своей повседневности. Например, когда в болезненном состоянии идете на работу в частную компанию, чтобы «выполнить обязательства». Что вами движет, куда и на что вы отдаете свою энергию. Когда совершаете дорогую покупку — что и зачем вы символизируете этим действием. Когда смотрите спортивный матч. И так далее. Осознанность не отменяет этих поступков. Но она ставит субъекта в позицию внешнего наблюдателя по отношению к самому себе. И за счет этого открывает новый угол зрения.

Алексей Фирсов, руководитель Центра социального проектирования «Платформа»

Часть 1. Сознание в сетке целей

Часть 2. Девальвация элит

Часть 3. Технократия и ее ограничения

Источник: «Актуальные комментарии»

Руководитель Центра социального проектирования «Платформа» Алексей Фирсов ведет работу над своей книгой «Тавро и хлыст», посвященную различным формам контроля за массовым сознанием. «Актуальные комментарии» продолжают серию публикаций автора с выдержками из этой книги.

Часть 3. Технократия и ее ограничения

Введение в активный оборот термина «технократия» стало реакцией на усталость от риторики угасающих идеологий и на компрометацию элит (о чем говорилось в предыдущем отрывке). В национальном контексте технократ стал кем-то вроде «человека дела», жесткого прагматика, достигшего уровня автомата — кратчайший путь к цели при оптимальном балансе ресурсов и с минимизацией субъективного фактора. Таким образом, технократ — это аналог робота в политике, только в белковой оболочке.

«Всем правит техника исполнения» — такое сообщение следует из этого термина. Таким образом, дискуссия в отношении целей объявляется как бы бессмысленной. Понятно же, что все хотят удовлетворять известные потребности. Потребности эти уже хорошо описаны. Надо эффективно работать, и все будет достижимо. Вот эту платформу предлагает технократия.

Фактически технократия фиксирует существующую реальность как естественную среду или как игровое поле, внутри которого следует перемещаться по определенные правилам. Но эти правила невидимы, поскольку все внимание зрителей обращено на саму игру. То, что эта реальность создана внутри принятого заранее идеологического контекста, предлагается забыть или вынести за скобки. Когда мы входим в цех современного завода, в нем практически не видно людей; создается ощущение, что механизмы работают сами по себе и ради самих себя. Только выйдя за контекст этого пространства, мы понимаем, что человек никуда не делся: он следит, контролирует и извлекает прибыль. Так и здесь.

Таким образом, технократия — есть элемент маскировки текущей идеологии под видом ее отмены. Или, другими словами, это — один из способов фиксации порядка вещей. Возможность технократии улучшить текущие процессы за счет рационализации действий консервирует фундаментальную логику этих процессов. Поведение технократа алгоритмизировано и поэтому предсказуемо. В определенные моменты этот стиль кажется безупречным, поэтому он стал ориентиром и в политике, и в бизнесе.

В чем риски любой технократической модели? Система утрачивает возможность рефлексии по поводу своих оснований, которые ускользают из поля внимания. Технократия создает иллюзию могущества — способности решать задачи любой сложности за счет ряда фиксированных моделей. В какой-то момент любая технократия упирается в стену своего понимания. Преодоление этой стены означало бы коренную смену парадигмы, на которую прежний алгоритм неспособен.

Что может пустить под откос стратегию, построенную на принципах технократии? Столкновение с реальностью, которую код не может описать. Представьте, что условный биоробот влюбился. Как он поведет себя в состоянии влюбленности — чувства, которое не поддается рационализации? Но более подходящим понятием является парадокс, нарушение логического равновесия. Столкнувшись с парадоксом, технократия начинает искать выход в единственном средстве, которое может ее вывести из тупика — в идеологии. Идеология способна вобрать в себя и разрешить любую антиномию, как раз она не боится внутренних противоречий. Таким образом, круг замыкается, технократия возвращается к своему основанию.

Алексей Фирсов, руководитель Центра социального проектирования «Платформа»

Часть 1. Сознание в сетке целей | Часть 2. Девальвация элит

Источник: «Актуальные комментарии»

Руководитель Центра социального проектирования «Платформа» Алексей Фирсов ведет работу над своей книгой «Тавро и хлыст», посвященную различным формам контроля за массовым сознанием. «Актуальные комментарии» продолжают серию публикаций автора с выдержками из этой книги. 

Люди идут по коридору, который очерчен социальными маяками: ориентирами престижа, удовольствия, успеха. Они думают, что идут к целям, потому что сделали свой выбор, хотя находятся внутри сконструированного мира и сами являются конструкцией собственного целеполагания. Об этом говорилось в предыдущем разделе.

А кто описывает и предлагает цели? Допустим — элиты. Это допущение крайне ограниченное, но оно вводит важный операционный термин. Малопонятный пока термин. Как будто элиты — некие боги, которые парят над обществом. На самом деле, интеллектуальная, эстетическая и моральная дистанция между элитой и человеком повседневности может быть минимальной или вообще отсутствовать. Глубинные интервью с теми, кого принято причисляться к элите, довольно часто обнаруживают обыденный разум, оперирующий стандартной картиной мира и разделяющий стандартные стереотипы.

Если, к примеру, анонимизировать интервью представителя элиты из управленческой сферы (убрать имя спикера и возможность его быстрой идентификации), то мы увидим, что в основном имеем дело с вполне шаблонными суждениями, в которых нет глубины и стиля. Внимание к данным медийным продуктам определяется статусом спикера — не тем, что говорится, а тем, кто говорит. Без этого дополнения, как правило, мы сталкиваемся с набором банальностей, хотя это правило не отменяет ярких исключений. Происходит явная потеря содержания, тексты перестают нести уникальные смыслы.

«Элита» есть пример слипшегося понятия (то есть понятия, в котором из-за формального сходства объединены противоположные смыслы). Можно выделить два типа общностей, которые скрыты за этим словом. Один тип элиты — ресурсный. Он определяется объемом управленческих возможностей и активов, дополненным в ряде случаев масштабом личного потребления. Второй тип — символический. Он задает нормы, стили, подходы. Формирует стандарт. Проблема российского способа описания иерархий — в смешении этих понятий. Один из комичных случаев — отпускание термина на субрегиональный уровень, чуть ли не до масштаба малых поселений, где уже нет ни значимого символизма, ни серьезных ресурсов. Появляются районные элиты, не исключены деревенские. Неустойчивость термина отражена смешением в бытовом языке понятий элитный и элитарный.

Однако неразбериха царит и на верхних этажах. В России есть явный дефицит элиты символического типа. Социологически мы не можем «схватить» этот тип и описать его на уровне устойчивой группы. Конечно, есть отдельные личности, которые совершают поступки, вызывающие массовое общественное одобрение или почитание отдельных рафинированных слоев (например, научная элита). Но, во-первых, одобрение не означает подражания, а во-вторых, этот круг никак не стратифицирован и не объединен в сети взаимодействий. Поэтому понимание термина оказывается резко скошенным в ресурсную сторону. Что, кстати, объясняет массу порой комичных, порой трагикомичных историй, связанных с фатальным непониманием русских на Западе — через нестыковки символической и ресурсной иерархии.

При этом пустое пространство смысла требует хотя бы имитационного наполнения. Ресурсный тип начинает мимикрировать под символический, наделять себя компетенцией задавать норму. Происходит это несколькими способами. Во-первых, через пафос и риторику: взятие на себя огромных, но отдаленных обязательств, или подчеркнутое почтение к публичным святыням, или как-то еще. Во-вторых, через придание самому факту обладания ресурсами символической добродетели, когда обладание ресурсами переводит владельца в отдельный этический регистр, освобождая от ряда условностей. У значительной части населения такая ситуация раздражения не вызывает: отчасти она представляется кинематографичной, за ней наблюдают, как за авантюрной комедией или яркой мелодрамой, отчасти — служит примером для бытового копирования.

Социологам хорошо известны факты, когда сотрудники искренне убеждены в высоких моральных качествах своих руководителей, даже если те оказываются в крайне сложных этических ситуациях. Подчиненные склонны перенимать их логику и взгляды на жизнь, а также ретушировать негативные моменты. Такие особенности не являются просто игрой или карьерной тактикой. Отчасти здесь действует внутренний защитный механизм, делающий повседневное существование психологически комфортным. Но в значительной мере происходит средневековый жест передачи сюзерену своей ценностной картины мира. Таким образом, первое лицо получает вокруг себя пространство с полным отсутствием морального торможения, происходит очевидная гиперболизация личности.

Идентификация себя с элитой требует постоянного (само)подтверждения. Поэтому дворянин прошлого, как выразитель символического типа, мог спокойно и весело отправляться на войну с высокой вероятностью личной смерти, а современный ресурсный типаж должен вести свою войну — непрерывную схватку за ресурсы. За ресурсы сражаются не потому, что их мало, а потому, что сам факт борьбы подтверждает статус принадлежности к элите. Ограничения для активной экспансии в современной России рождает в этих кругах депрессию, скрытые неврозы и срывы. В конечном счете, управлять целями обычных граждан проще, чем целями элит.

Алексей Фирсов, руководитель Центра социального проектирования «Платформа»

Источник: «Актуальные комментарии»