Skip to main content

Месяц: Январь 2017

Светлый ужас Давоса, летающая тарелка в Чертаново и комиссары в Петербурге: что общего?

Опубликовал manager, . Категория: СМИ о нас.

Оригинал статьи на Forbes.ru

«Ужас Давоса» — образ, вброшенный в общественное поле Анатолием Чубайсом, определил состояние мировых элит и вызвал сильную дискуссионную волну в России. Вопрос не только в том, насколько глобальная элита пребывает в ужасе от глобальной политической катастрофы после избрания Дональда Трампа президентом США. Точно ли здесь само понятие «ужаса», можно ли вообще описать элиту как одно целое? Наверное, во всем этом есть доля условности. Однако мощная реакция, вызванная фразой одного из ветеранов Давоса, нуждается в объяснении.

Чем ужас отличается от страха? Страх возникает перед чем-то конкретным. Дети боятся темноты, взрослые — болезней, жизненных трудностей и смерти. Но ужас не знает предмета, он сам по себе. Это состояние, когда привычный строй вещей рушится и в пробитую брешь старого уклада врывается что-то новое. Как резкий и холодный свет операционной. Неизвестное и — парализующее, ужасающее.

Конечно, в Давосе собрались тертые волки, не склонные к панике. Игроки, умеющие просчитывать и адаптироваться к новой реальности. Но чувство ужаса далеко не всегда предполагает острые физические реакции или состояние паралича. Человек может жить в привычном ритме: работать, совершать сделки, встречаться с женщинами. Однако чувство уходящей из-под ног почвы становится постоянным фоном, а тревожность неизбежно накапливается и приводит к срыву.

Известный политолог-международник Федор Лукьянов говорил мне по этому поводу, что в стратегии Дональда Трампа нет чего-то необычного. Периодов относительного национализма, замыкания на себе в американской истории было больше, чем периодов, связанных с идеологией глобального лидерства. Однако в последние десятилетия глобальная элита заигралась: стало казаться, что сложившийся порядок вещей становится вечным. По словам Лукьянова, в новом президенте нет ничего пророссийского. Однако резкая акцентуация национальных интересов Америки и отказ от глобальной ответственности совершенно меняют политический ландшафт. Создается новое пространство, где России можно попробовать сделать апгрейд статуса.

Поэтому в российском контексте возникает не отторжение, а внутреннее принятие этого «ужаса», который кажется подобием выхода. В том раскладе сил, который сложился после холодной войны, России по разным обстоятельствам не нашлось места. Мировые тренды работали против нее. Однако сейчас возникла надежда, что радикальная смена порядка раскрывает возможности.

Федор Лукьянов, соглашаясь с термином «новое игровое пространство», уточняет: играть мы пока не умеем и не ясно, что это будет за игра. Но это пока для общественного сознания вторично. Главное — новизна. Главное, что началось движение; утомительный статус -кво рушится. Отсюда, можно продолжить эту логику, такой невероятный для российского общества перенос центра внимания на Вашингтон (хотя и популярность российской темы в Америке тоже оказалась беспрецедентной). Общество фокусирует свои ожидания на том центре, который может стать источником глобальных изменений, поскольку не находит такого источника на национальном уровне. Симптом переноса хорошо изучен в психоанализе: перенаправленность эмоций с лица, которое служило их первичной причиной, на другое. В качестве механизма защиты, адаптации и надежды.

Энергию, которая возникает в движении к новому, ценному только своей новизной, неправильно недооценивать. Именно она часто оказывается в основании революций и сильных социальных движений, потому что конкретные образы будущего носят здесь химерный и смутный характер.

Приход принципиально иного может начаться не только с Америки. Как стало известно, в столичном районе Чертаново приземлилась летающая тарелка.

С одной стороны, фильм «Притяжение» отвечает всем традициям российских блокбастеров. Как сказал один заметный продюсер, пожелавший сохранить анонимность ради цеховой солидарности, «жалко, что у людей были все возможности сделать хорошее кино, но они сделали его спустя рукава». Вызывающе бросается в глаза плохая режиссура. Даже с точки зрения простого зрителя сложно понять, почему откровенно абсурдные вещи нельзя делать чуть более представимыми. Вопрос даже не в тарелке, которая падает на Москву, почему бы и нет? Но, к примеру, в школьниках, которые тайно проникают в лаборатории Центральной клинической больницы, чтобы перелить кровь инопланетянину, найдя инструкцию по переливанию в интернете. Можно было бы вылечить залетного гуманоида более реалистично, даже если в картину заложена идея  межпланетарного обмена кровью второй группы (резус-фактор школьниками не уточнялся).

Но замысел режиссера Федора Бондарчука оказался сложнее. Фильм поднимает вопрос тонкой и острой границы между своим и чужим, которую общество мучительно пытается нащупать и в политике, и в культурных дискуссиях, и в частной жизни. Эта граница не географическая (или галактическая), не социальная, политическая, расовая. Как часто бывает в искусстве, Бондарчук сказал больше, чем хотел сказать. Он опрокидывает старый идеологический конструкт, по которому чужие вынесены во внешнее поле. Чужие внутри нас самих, не как чьи-то иностранные агенты, а как мы сами, способные к ужасающим метаморфозам. И дворовые гопники с национальными лозунгами несут больший заряд внутреннего разрушения, чем другая цивилизация. Фильм показывает, что при встрече с принципиально иным прежние нормы теряют адекватность, а привычные объяснительные схемы перестают работать. Прежде чем перестраивать мир, надо перестроить структуры своего мышления.

Тема чужих была продолжена и во внутренней политике. Вице-спикер ГД РФ Петр Толстой связал протест по поводу передачи Исаакиевского собора на баланс РПЦ с «еврейским вопросом». Депутат полагает, что нынешние волнения спровоцированы потомками тех живших в черте оседлости евреев, которые 100 лет назад, в порядке мести, организовали революцию, отобрали храмы у церкви, а теперь протестуют против реституции. Оставляя этическую сторону этого высказывания, отметим моменты, важные для характеристики публичного поля. Во-первых, до последнего времени российский истеблишмент соблюдал железное табу на  национальный вопрос; тема евреев и русской истории казалась зацементированной еще с 1990-х. Разблокировка произошла неожиданно быстро.

Второе, использование упрощенных объяснительных моделей неизбежно подстегивает встречный процесс, который усиливает критику РПЦ. Ситуация с Исакием начинает напоминать скандал с «Охта центром» — башней «Газпрома», которую собирались возвести вплотную к историческому центру Петербурга. При всей разности «Газпром» и РПЦ обретают в этой истории схожие коннотации. Защита архитектурного наследия, как оно было понято (и объяснено) сегодня, — единственный момент, способный объединить лоскутные силы оппозиционных гражданских сообществ в Петербурге. Не видеть этого и списывать проблематику на воскресших красных комиссаров — показатель огромной социологической близорукости. Александр Горшков, редактор популярного городского портала «Fontanka.ru», так ответил на вопрос по поводу социальной ситуации в городе: «Массовая консолидация случится вряд ли, но события подтверждают, что точки бифуркации могут возникать по самым неожиданным поводам, а отнюдь не в связи с экономическим кризисом или сомнительными выборами. Я не видел социологических замеров, похоже, они не очень интересуют Смольный. Но судя по всему, никак не менее половины горожан не согласны с идеей передачи собора».

Политический характер проблемы замечает и сама церковь. Как заметил мне Александр Щипков, первый заместитель руководителя отдела по внешним связям РПЦ, нынешнее противостояние политическое, а не религиозное. По его словам, по этой причине за передачу собора церкви и против передачи выступают как православные, так и не православные, «потому что разделение идет по политической оси». Бодро движется 2017 год.

Хирург в цитадели либерализма, Михаил Леонтьев и «Дождь», Исаакий и клерикалы: что общего?

Опубликовал manager, . Категория: СМИ о нас.

Оригинал статьи на Forbes.ru

Социолог Алексей Фирсов анализирует, как общество реагирует на «события-провокаторы», которые вызывают волны публичной дискуссии и меняют состояния умов.

Вторая половина января оказалась богатой на провокации. Первый agent provocateur в этом ряду — визит байкера Хирурга на Гайдаровский форум и последовавший за ним взрыв либерального осуждения. В отношении мотивов приглашения Хирурга сетевая среда выдвинула две гипотезы: первая — троллинг русского либерализма со стороны администрации президента (к примеру, этой версии придерживается Глеб Павловский), вторая — странная близорукость самих организаторов, в частности Владимира Мау. На фоне полного молчания РАНХиГС — площадки Гайдаровского форума — волна интерпретаций набрала масштаб девятого вала. Для наблюдателей скандал стал индикатором того, что цитадель либерализма дрогнула, в ее стены проник комиссар Мордора.

Причины появления байкера уже более-менее ясны, и они оказались ближе ко второй версии. Администрация президента здесь совершенно ни при чем. Одна из сотрудниц академии пригласила Александра Залдостанова на периферийную секцию, посвященную внутреннему туризму, как эксперта по патриотическому кластеру в Севастополе. Его выступление могло пройти совершенно незамеченным, если бы Вадим Ковалев — денди из Ассоциации менеджеров — не запостил фотографию байкера и затем ее не подхватил Алексей Венедиктов. Так сказать, роль случайности в истории. Но что продемонстрировала эта случайность?

Во-первых, неумение организаторов форума просчитывать последствия действий, видеть события в сетке причин и следствий. Граница проектирования совпала с границей самого мероприятия, а что там вовне, за пределами, какие последствия сценария могут быть — уже мало кого волновало. Во-вторых, проявление обостренного восприятия самой либеральной средой и массы спрессованных комплексов. Это положение крайне обиженного, загнанного в угол интеллигента, над которым навис хулиган в кожанке. Приходу байкера можно было не придать ровно никакого значения, однако особая ранимость, особая подозрительность к подвохам властей — это симптоматика. Она возникает из особого типа отношений между властью и либеральной средой, который еще ждет своего психоаналитика.

И в-третьих, эпизод показал поразительную слабость собственной коммуникационной политики со стороны либерального центра. Ну хорошо, произошел прокол, с кем не бывает. Но ведь получится явный скандал. Почему он не был отыгран, откуда этот вакуум молчания? От снобизма, от растерянности, от глухоты к социальным шумам? Это тот случай, когда в само мероприятие могут быть вложены серьезные ресурсы, но при этом забыта какая-то малость — хороший коммуникационный сервис, и весь замысел идет под откос. Коллеги из РАНХиГС могут обидеться на этот тезис, но лучше бы они приняли его во внимание. Потому что, когда будут рассылаться приглашения на следующий форум, каждый второй спросит: «А Залдостанова на какой сессии можно будет послушать?» К сожалению, этот случай подтверждает общее наблюдение последних лет: российские либералы не могут пока создать общее коммуникационное пространство ни с населением страны, ни даже со своими базовыми аудиториями.

Прошедшая неделя дала историю еще одной уязвленности. Пресс-секретарь «Роснефти» Михаил Леонтьев в рабочей переписке предложил «пройти в…» журналистам телеканала «Дождь», интересовавшимся, почему СЕО «Роснефти» Игорь Сечин ездит на автомобиле с мигалкой. Канал профессионально сбросил скриншот переписки в сеть, и запись сдетонировала, скорее добавляя очков «Дождю» (в этом есть некоторый парадокс: выиграл тот, кого послали). Дело не в личном имидже Леонтьева или проекции этого имиджа на его работодателя, хотя здесь виден колоссальный дисбаланс между масштабом бизнеса и формой его публичного представительства. Автору мема удалось затронуть более глубокие комплексы.

В одном его месседже оказались органично соединены: тема мигалок как острый социальный раздражитель; встроенная в эту тему фраза как жест холодного презрения; и парящий над всем этим Игорь Сечин. Для сетевого обывателя Леонтьев лишь замещающее лицо: фактически это совсем не он направляет аудиторию по указанному направлению. Вообще же, по динамике этой истории чувствуется, что все они нужны друг другу: «Дождь» Леонтьеву, Леонтьев «Дождю», позволяя спарринг-партнеру выполнять свои ролевые функции.

И в этот же контекст попадает совсем другая тема — решение петербургского губернатора Георгия Полтавченко передать Исаакиевский собор Русской православной церкви. Можно предположить, что большинство полемистов в этом соборе не были никогда или были один раз, в рамках унылой экскурсионной программы. Как заметил один из культурологов по факту данной полемики, «то, чем они обмениваются, даже не мысли». А директор Центра социального проектирования «Платформа» Дмитрий Лисицин так описывает характер конфликта: две группы участников сидят напротив друг друга, но смотрят только внутрь себя, извлекают оттуда свои эмоции и аргументы и сами себе их транслируют.

Никто принципиально не хочет слышать друг друга. Сторонам приписываются те позиции, которые они никогда не занимали. Тема культурного наследия как такового вообще выпала из дискурса; речь только о комплексах — антиклерикальных, с одной стороны, и антилиберальных — с другой. Институтом возможного диалога не стали ни СМИ, ни органы власти. Хотя, конечно, РПЦ могла бы проанализировать, что случилось за 25 лет истории, почему настроения изменились так радикально: от безусловной общественной поддержки на заре 1990-х до заметного раздражения и критики по поводу даже очевидных и понятных действий.

Алексей Фирсов. Кинематограф и социальная инженерия: заметки социолога из зала российского кинотеатра

Опубликовал manager, . Категория: СМИ о нас.

Оригинал статьи на Forbes.ru

Фильм «Викинг» достаточно долог и однообразен для того, чтобы прямо в кинозале успеть сделать набросок ключевых особенностей российского кинематографа в качестве инструмента массового воздействия.

История всегда будет ключевым ресурсом национальной идеологии. Общество с диагнозом аномии — потери ценностных ориентиров и понимания собственного генезиса — требует самоинтерпретации. В рамках культивируемой социальной инженерии была поддержана справедливая в целом стратегия: образ прошлого определяет восприятие настоящего и мотивацию для будущего. Поэтому населению нужно вернуть историю, желательно непротиворечивую, линейную, мотивирующую. Несколько промежуточных звеньев в прошлые годы были отыграны, возник вопрос об истоках национальной идентичности и — был создан «Викинг». С удивительно точно выбранной цитатой Мао Цзэдуна в начале картины: «История — симптом, заболевание — это мы».  

Такая линия может оказаться вполне рабочей, но у нее есть свои ограничения. Ряд пластов национальной истории уже вскрыт и утилизирован, но, как и в нефтяном бизнесе, здесь есть где бурить и качать, отыгрывая набор традиционных скреп: собирания земель, симфонии власти и православия, коварства соседей и народного героизма. Превращение истории в идеологическую ренту не является, конечно, последним изобретением; проблема в другом — «распалась связь времен». Полученный результат не производит «органический синтез» прошлого и не опрокидывается в будущее, то есть не создает образцов, которые могут быть транслированы в перспективу. Залезть под мухоморами на крепостную стену, пройти радикальное духовное преображение — все это гражданам уже неинтересно, особенно на фоне новогоднего запоя. Отчасти это, конечно, связано с крайним дефицитом самого образа будущего — не во что опрокидываться.

Возможно, стоит начать с того, чтобы различать в общественной памяти, как и в памяти индивидуальной, ее краткосрочный (операционный, связанный с настоящим) и долгосрочный, уходящий в колодец времени, уровни. Почему важно это различение? Потому что эти сектора работают по-разному. В сознании отдельного человека знание о том, что сегодня я должен позвонить Василию Петровичу и знание о том, что 20 лет назад я закончил Московский университет — это разные виды памяти, которые находятся в разных секторах мозга и работают по разным принципам, хотя и то, и другое мы помним. Нагружая ценностной повесткой то, что случилось с очень условными «нами» более 1000 лет назад, мы имеем дело уже не с историей, мы имеем дело с костюмированным настоящим.

По этой причине невозможно в российском контексте собрать картину прошлого в один органичный, целостный узор — сразу пройдут трещины, вызванные ценностным расколом настоящего. Извлеченное даже из глубины веков событие либо моментально актуализируется, служит точкой конденсации современных накопленных противоречий, либо — и здесь мы подходим к феномену «Викинга» — ограничивается легко очерченным внешним контуром минувших событий. По ряду соображений второе лучше, но не идеально.

С одной стороны, фильм пытается задать понятный исторический вектор: грязь и кровавые культы, измены и убийства вызывают мощную внутреннюю трансформацию героя, доводя его до предела. Поэтому два этапа его жизни нагружаются диаметрально противоположной колористикой, уже вызвавшей критику «неославянофилов». Однако экзистенциальный прыжок, который совершает Владимир, оказывается в фильме каким-то компьютерным, геймерским — красиво сыгранным в сам момент перехода, но слабо подготовленным общей логикой фильма. Не умея работать с внутренними мотивами, динамикой духа, авторы работы уходят в чистый акционизм, вытесняют смысловую сторону чистым действием, попросту говоря, «мочиловом». У его героев вообще нет фиксации, осознанной статики, они действуют по моментальному принципу «стимул — реакция», словно это не люди, а функции.

Фильм как бы хочет, но не умеет сказать нечто важное, он «немотствует»; гораздо проще оказывается сжигать хронометраж в монотонных батальных сценах. Выбор князя Владимира остается его личным решением, а не исторической развилкой, обыгранной, пусть и схематично, в той же «Повести временных лет«; принятие греческой версии православия и обусловленные этим дальнейшие зигзаги нашей истории, то есть сама историчность действия, историчность самого Владимира уходят на периферию и уступают место внешнему скольжению героя по условному событийному ряду. Камера вплотную приближается к событию, «наезжает» на его героев и за счет этого теряет историческую панораму.

Замещая пустоту внутреннего содержания, кинематограф пытается работать на экстремальных точках. Его герои находятся в ситуации постоянного стресса, им нужно все время балансировать в пограничных ситуациях между жизнью и смертью, быть в надрыве, рубке, накале, фатальной ловушке. Кино теряет чувство обыденного, теряет жизненное пространство как таковое. А значит — лишает зрителя возможности самодинтефикиции с героем.

Все это создает удивительный феномен масштабной и бессмысленной идеологической работы. Если представить себе состояние зрителя перед просмотром как некое  «а», после просмотра как «b», то мы по факту видим, что «а» практически равно «b». Изменения не случилось. Искусство здесь теряет свою основную функцию — трансформировать субъекта, обеспечивать в нем хотя бы минимальный внутренний сдвиг. Под воздействием даже мощного, суггестивного, дорого сделанного кинематографического импульса человек практически не меняется. В том числе и в том направлении, в каком хотели бы это делать социальные дизайнеры идеологического ландшафта.

Характерная особенность сюжета «Викинга»: он раскрывает мир как систему ловушек, каждая из которых порождает цепочку следующих. Сначала в западню попал один князь, потом второй князь, потом еще князь, в западню попадают жены князей, их дети и слуги; печенеги, викинги и греки, и боги киевлян тоже попали в западню; если твой враг не окажется в западне, то завтра — ты. Возможно, такой же ловушкой становится здесь и кинозал с просмотром российского блокбастера.

Система троечников будет снесена

Опубликовал manager, . Категория: Корпоративные практики, Общественные процессы, Экспертные позиции.

1. Общество, буксующее на пути к ноосфере

В 1943 году академик Вернадский отправил Сталину пророческую телеграмму. Он утверждал, что наступит информационная эпоха, когда принципы ноосферного общества (то есть, общества знаний) начнут определять развитие человечества. Главным двигателем развития общества к ноосфере будет научное знание. Вернадский открыл для себя идею ноосферы, было ли это видение или интеллектуальный прорыв, в 1920 году в Крыму во время тяжелой болезни. Кругом кошмар: белые бегут, красные наступают, корабли тонут, вокруг убивают людей. И среди этого хаоса Вернадский осознает, что эволюция общества происходит от геосферы через биосферу к ноосфере. В 1943 году он пишет об этом Сталину, но резолюцию телеграмма не получает.

Предсказание Вернадского сбылось. Информационное общество, действительно, возникло. Накоплены огромные научные знания и каждый день они прирастают.

Но есть одна проблема: в ядре нашего общества действуют силы, чужеродные обществу знаний. По важнейшим характеристикам они остаются «средневековыми». Главного качества, которое отличает современное общество от средневекового, у нас по факту нет. Что это за качество? Наука, та стихия, которая двигает общество вперед. Но научное знание у нас – это товар, который находится в закрытом доступе и которым торгуют через интернет. Чем качественнее информация, тем плотнее закрыт к ней доступ. В открытом доступе настоящего научного знания в интернете нет.

Люди по-прежнему живут как бессмысленные микробы, они не в курсе, что происходит в науке. Интернет не только не освободил научное знание для общества. Интернет так изменил структуру коммуникаций, что «личность» оказалась выбита из ее ядра. Скорость обмена сообщениями и информацией сегодня так высока, что люди не успевают индивидуализоваться, выработать свою личную точку зрения. Коммуникация приобрела волновую природу, в которой люди действуют как обезличенная сила. Действуют, как правило, на основе ошибочных или стихийных вводных, не связанных с научным знанием.

Научное сообщество у нас изолировано от серьезного влияния на общество и выбор путей его развития. Исчезновение фактора «личности» как центра информационно-коммуникационной среды разрушило ту структуру, которая позволяла интеллектуалам выжить. Прежде считалось, что человек может в себе личность сформировать, у человека может быть личное мнение. Многие и теперь так думают. Но в реальности это не так — формированию личного мнения мешает общественная среда. Знания, которыми ученые оперируют, противоречат установкам безликого, «волнового» большинства. И установки большинства насаждаются сегодня также и среди интеллектуальной элиты. Действует принцип реакции, который против знания применялся с древности. Так осудили Сократа: «Неизвестно, что ты хотел сказать, но если ты усомнился в наших богах и наших мифах, ты должен умереть».

Вся эта групповая динамика общения – не современная, а «средневековая». В том смысле, что она носит символический характер. Она не имеет отношения к реальности, так как не имеет отношения к знанию о реальности. Она имеет отношение к символам, календарю, совместным ритуалам. Эта культура герметична. Люди, социализованные в «средневековую» культуру, не могут из нее выбраться.

2. 20 миллионов «агентов Смитов»

Я считаю, что Россия неуправляема, и это страшная правда. Сейчас даже сверху невозможно пробить сопротивление среды. Это система, которая состоит из 20 миллионов троечников. Им вообще плевать на все. Они просто пишут бумажки, рисуют  фиктивные «левые» отчеты. Есть просто 20 миллионов троечников, которых можно убрать, только воспитав новое поколение и максимально обеспечив его информацией.

Люди, которые могли бы умножать знания, работают на фальсификацию знаний. Люди, которые могли бы собирать источники, новую информацию и вкладываться в ноосферу, вкладываются в создание особой сферы оборота капитала. Фальсификация образовательного и научного статуса – это особая система обращения капитала. Здесь вращаются большие деньги. Сейчас реклама изготовления курсовых и дипломных работ — у каждого студента в телефоне, на каждой сетевой странице. Поисковые контекстные серверы предлагают их людям студенческого возраста – это основной доход поисковых систем в сфере образования.

Каждый третий диплом сдается два раза. Минимум 30% процентов людей, сертифицированных как специалисты, не являются специалистами (каждый третий защищенный диплом содержит некорректных заимствований более 50%). У них нет навыка самостоятельного поиска источников. Соответственно, они никогда не будут поддерживать новаторские концепции, никогда не будут поддерживать ничего осмысленного, потому что они не способны в этом разобраться и занять позицию. Они в принципе не способны сориентироваться в мире знания. И это практически весь средний менеджмент.

В России 20 млн человек, составляющих управляющий класс, не имеют представления, чем занимаются. Они находятся на разного уровня должностях. Но не ощущают себя специалистами. Они не могут разговаривать на равных ни с кем. Ощущают себя винтиками в этой машине. В этой ситуации для них единственный авторитет – четкое конкретное указание. По этой причине эти люди управляются только спецслужбами. Никаких других авторитетов для них не существует. Либо агенты спецслужб, либо работают в ситуации, выстроенной спецслужбами, либо подчиняются их логике. Они – «агенты Смиты», наводнившие всю систему управления.

У этих людей есть специальность – они специалисты по подделке отчетности. У нас их 20 миллионов, которые построили карьеру на том, что они постоянно гонят всякую «левоту». Если они тренируются сдавать фальшивые отчеты со студенчества, они и дальше будут покупать отчетность. Никаким другим путем проблему они не умеют решить. Ведь человек за свою жизнь не встретил носителя знаний. Ни разу не видел нормальных источников. Не знает, что такое научный журнал, и не знает, как в нем искать статьи. Не знает, какие специалисты есть в области, где он занимается проектами. Поэтому проекты в сфере государства у нас такие слабые. Как вы думаете, по закону Яровой была экспертиза хоть какая-нибудь?

Но этот мир скоро будет снесен. Существование «работающей» системы фальсификации – это база для отвержения самой необходимости доступа к знаниям и культуре. Снос их системы должен начаться со слома существующей модели образования – блатного, показного и фальшивого. За деньги или за услуги вы можете получить диплом вуза. Потом без единой письменной работы — статус специалиста, бакалавра, магистра. Потом аспиранта, кандидата, доктора. У нас около 800 тысяч диссертаций с авторефератами и миллион дипломов в год. Все это закрыто для свободного ознакомления, потому что каждый ректор хочет спрятать следы. Это все должно быть уничтожено как главное препятствие для создания общества знания.

3. Открытие «несуществующих» материков

Социальная задача движения к обществу знания — противостоять информационному неравенству. Это имеет огромное значение с точки зрения развития общества к ноосфере. Информационное неравенство будет только углубляться, если все останется по-прежнему. Люди, социализированные в герметичную, символическую, ритуальную культуру, отрезаются от научного знания. А имеющие доступ к информации, могут его расширить и улучшить, узнать больше нового, используя все возможности современной сети.

Единственный стратегически верный ход — последовать совету Вернадского. Сделать открытым доступ к научной информации и создать механизмы, помогающие ее максимальному распространению. Как в 1920-е годы, мы находимся перед просветительской задачей. Сама задача уже декларируется государством в явном виде. Она занесена в основы культурной политики, ставилась на заседании Совета безопасности.

У нас есть два пути, двигаться по ним надо одновременно: 1) реформа авторского права и 2) реформа образования. Образовательная реформа и реформа в сфере авторского права идут вместе. Это минимальный социальный инжиниринг, который необходим для движения вперед.

1) Путь реформы авторского права заключается в том, чтобы как можно полнее открыть:

  • источники знаний — научные статьи, книги, журналы, в том числе иностранные;
  • результаты работы с этими источниками — дипломные работы, диссертации и все остальное.

Прежде всего нужно открыть доступ к продукции издательств, российских и иностранных. Мы предлагаем выкупить в открытый доступ все книжки, которые есть у научных издательств, чтобы в Российской Федерации каждый мог иметь открытый доступ ко всем библиотекам. По моим оценкам, миллионов за сто евро можно купить все коллекции научных книг, которые есть в мире на иностранных языках. Это была бы сделка нового формата, частью ее стало бы разрешение для России переводить и публиковать на русском языке в открытом доступе любые книжки, которые мы захотим перевести. Работой по покупке прав уже занимается консорциум НЭИКОН. Они покупают научные журналы для России.

Результаты работы с источниками люди должны публиковать открыто. Тогда человек репутацией отвечает за их качество. Речь идет о создании живой среды, где знания пускаются в оборот и умножаются в открытом доступе на русском языке. «Единое пространство знаний» — чеканная формулировка, она уже продвигается везде. Такая среда обеспечит потребность общества в знаниях. Также это позволит защитить личность. Публикация как инструмент контроля качества работает лучше, чем проверка, потому что стимулирует через долгосрочную личную и репутационную ответственность за результаты интеллектуальной деятельности. Это позволяет противостоять размывающей личность логике «электронной толпы».

2) Главное положение реформы образования – квалификация должна быть подтверждена. А общество, со своей стороны, должно предъявлять реальный запрос на качественные научные работы, а не на халтуру и фальшивки. Инструментом общественного контроля за научной добросовестностью послужит «Антиплагиат» или его аналоги.

Усложняя квалификационные требования, мы должны дать доступ к источникам информации. Придется учитывать в работе всю открытую литературу. Источники будут открыты, а в Гугле и Яндексе попадаться по ключевым словам. Сейчас для молодых людей, которые считают, что в интернете есть все, этих материков просто не существует. Они не знают, что по их темам выходит научная литература, что интересующие их вопросы исчерпывающе разобраны. Они могут не догадываться о том, что есть люди, которым этим занимаются. Они строят свою картину мира и пишут свои работы, исходя из тех скромных знаний, которые могут списать у соседа или в других дипломах.

При подготовке работ они смогут пускать в оборот ценные знания. Компиляция не проблема, если вы оставляете следы, если честно ставите ссылку. Это называется цитированием. Для квалификационной выпускной работы этого достаточно, человек всего лишь должен показать, что он квалифицированный специалист. Он нашел источники, проанализировал, составил себе представление о предмете и защитился.

Показательная дилемма. Все проблемы сложнее, чем о них принято думать. Но это не значит, что они не имеют решений. Они имеют решения, но для хорошего решения нужно создать хорошие условия. Тогда даже «неисправимые» перекосы можно пустить по полезному руслу.

Примером послужит работа, выполненная на заказ. Можно ли считать, что она оправдывает квалификационный сертификат? Конечно, нет. Но мы не можем изжить проблему полностью. Даже если все научные источники будут открыты, даже если вас будет учить хороший преподаватель, может так случиться, что вы поленитесь писать работу и закажете ее за деньги. Заказные работы, как правило, очень плохо исполнены.

Если качество работ под контролем, вы закажете знатоку. Допустим, его заинтересует ваша тема. Он напишет сумасшедшую, прекрасную работу. Пусть вы, в своем поколении, умножите число людей с недостоверной специальностью или степенью. Но сама работа будет открыта и доступна всем. Любой, кто хочет знать тему, получит в качественном исполнении бесплатную электронную книгу, которая построена на новых источниках.

Это «меньшее из зол», потому что будет решена главная задача — доступ к информации для следующего поколения. А общество ноосферы станет более близким будущим.

Последняя линия обороны человека сдана

Опубликовал manager, . Категория: Общественные процессы, Экспертные позиции.

Вначале я подвешу четыре тезиса. Они задают рамку того пейзажа, в котором мы оказались или вот-вот окажемся.

  1. Глобальный кризис труда. Хочу сказать ответственно, что мы находимся на старте глобального кризиса. Это кризис катастрофический, сопоставимый с мировыми войнами и мировыми революциями. В мире десятки процентов рабочих мест, причем среди самых оплачиваемых и стабильных, будут заняты роботами, а вытесненных людей каким-то образом нужно будет трудоустроить. Этот процесс не может пройти мягко.
  2. Полтора образа будущего. Нельзя сказать, что мир не видит образа будущего. Образы будущего существуют, но их всего полтора. Один – долгосрочная программа развития Америки, которая ясно видит свое будущее и столь же ясно предлагает его другим. Половинка – это Китай, который интуитивно понимает, каким должно быть будущее, но пока с трудом это описывает внятным языком для внешних людей.
  3. Постмодерн – только пересадка. Обсуждая постиндустриальную экономику и общество постмодерна, мы думаем, что это финальная стадия. Это миф. Следующая стадия начнется в ближайшие 20-30 лет и будет длиться еще лет 100. Вот ее действительно имеет смысл обсуждать.
  4. Угроза искусственного интеллекта. Больше всего техномиллиардеры сегодня боятся искусственного интеллекта. Многим это кажется странным, а они понимают, о чем идет речь. Искусственный интеллект – это и есть то, что полностью поменяет жизнь человека, как в свое время электричество, телефон, железные дороги, авиация. Возникнет другое человечество и, может быть, другой тип организации жизни. Не факт, что в этой организации жизни человек будет на вершине пищевой цепочки.

Евгений Кузнецов

Далее я хотел бы рассказать о том, как формируется культура визионерства как способ двигаться к будущему.

Рост через обещание. Инновационные компании вытеснили всех из первой пятерки крупнейших компаний мира. Наверху сплошные Google и Facebook. Умение предъявить будущее является базовым фундаментальным условием для того, чтобы стать инвестиционно привлекательным в глобальных масштабах.  Венчурный рынок построен на психологии разгона ожидания, умении много пообещать инвестору. Сначала вы обещаете, под обещания собираете деньги, потом показываете работу, доказываете, что задуманное реалистично и перспективно, привлекаете еще больше денег. Миллион долларов на 100 тысячах потребителей — это скучное предложение. Сто миллиардов долларов на миллиарде потребителей – это интересное предложение.

Конвейер «синих птиц». Во времена формирования современной инновационной экономики, то есть после Второй мировой войны, когда занимались конверсией военных рынков, все гонялись за «синими птицами». Искали окно возможностей, куда можно ворваться. Например, появились персональные компьютеры – и те, кто в них поверил, стали миллиардерами. Сейчас ситуация поменялась радикально — появилась технология создания этих синих птиц. Сегодня синими птицами являются сами фантастические ожидания. Их научились создавать довольно виртуозно с помощью концепции т.н. disruptive technologies (в кривом русском переводе — «подрывные технологии»). Это, своего рода, мегамаркетинг — можно вбросить и раскрутить почти любую тему. Cуть проста: возьмите любую технологическую отрасль, уничтожьте ее и создайте на ее месте новую.

Убивая индустрии. Disruption technology и killer feature. Ты должен нащупать любой продукт, рынок или идею, которая убивает что-то традиционное. Если нащупал, то инвестор начинает тебе верить и приносит тебе деньги. Если ты придумал нечто улучшающее – это никому не интересно. Нужно только тотально уничтожающее.

К примеру современные инвестиции в биомедицину в основном идут в технологии, которые выбивают с рынка целый классы лекарств, методов лечения, да и сам принцип организации медицины. Суть перехода к цифровой медицине и телемедицине в том, чтобы изменить структуру отрасли: уйти от медицины лечения болезни к медицине анализа состояний, предсказания болезней, и их устранения на стадии, когда они еще дисфункции. Лечение стоит на два порядка дешевле, но это требует затрат другого типа: ты платишь за гаджет, за фитнес. Полностью перераспределяется поток денег. Естественно, такое отношение к будущему становится очень продуктивным, поэтому во всем мире начинается охота за “убивающими технологиями”.

Технологический сбой и рождение технопессимизма. Проблема disruptive technologies в том, что они создают напряжение в действующей системе технологий и та выдает растущее количество ошибок. Лихорадка Зика в Бразилии давно, с ней как-то справлялись, хотя она медленно распространялась. И вдруг – взрыв. Официально никто не связал его с двумя последовательными волнами испытания генномодифицированных комаров, которые проводились с целью сбить традиционные лихорадки. Но это очень странное совпадение. Ошибки при технологических революциях абсолютно неизбежны. Как только ты начинаешь внедрять новую технологию в сложившуюся систему, возникает сбой.

Технологические ошибки начинают формировать профессионально негативное отношение к технологиям, основанное на четком понимании, что вероятность катастрофы очень высока и надо что-то делать.

Пример формирования регуляторов – этические барьеры. Барьер на клонирование полностью остановил клонирование. Сейчас под таким же риском технология генной модификации. Мы в очень интересной фазе. Глобальный разгон технологий порождает глобальный технопсессимизм.

Технофобная природа политической реакции. А в ответ на страхи возникает политическая реакция. Пример — вспышка консерватизма и голосование за Трампа. Вся техноориентированная публика Америки голосовала за демократов. Она однозначно понимает, что hi-tech и инвестиции связаны с правилами игры, которые проводят демократы. Но и простой обыватель это прекрасно понимает. Если вчера людей выгоняли на улицу, потому что заводы переезжали в Китай, то завтра уволят потому, что наши места заполняются роботами. А эти ребята с технологиями пустят под откос всю нашу традиционную жизнь.

Жизненный цикл технологических революций много раз прослеживался в истории. Все три стадии раскрываются одна за другой, но предпосылки каждой заложены уже в самом начале.

  1. Взрыв прибылей. Большое количество технических новаций повсюду порождает изменения, выгодные инвесторам и финансовым капиталистам быстрыми оборотами и созданием новых рынков с мощной динамикой.
  2. Рост «социальной инвалидности». На следующем этапе появляется множество социально пострадавших. Индустриализация поменяла социальные отношения в традиционной Европе на новую классовую организацию, в которой люди были еще плохо организованы и не знали, как жить в городах. Надо было как-то организовывать эти массы.
  3. Социальный взрыв. Это все мы знаем. Появился Маркс. Появились и последствия.

Дилемма рынка труда. Формируется очередной цикл. Сейчас мы в стадии роста и еще будем проходить через многие технологические разгоны. Будет вскрыта кубышка американского рынка медицины. Это один из самых крупных резервуаров денег —  многотриллионный. Есть еще транспортно-логистическая кубышка. Есть задача возвращения производства в развитые страны, но уже роботизированного производства. В ближайшие 10-15 лет годы все это будет распаковываться. Но через те же 10-15 лет просматривается слом. Технологический прогресс смоет на обочины огромное количество социальных проигравших. Уже видна дилемма. У нас есть люди, занятые социально перспективной, креативной профессией: это наука, дизайн, изобретения, финансы, предпринимательство. А есть люди, которые не умеют этим заниматься, и технологический вызов догнал их.

Высвобождение офисов. Идею искусственного интеллекта придумали еще в 1960-е годы. К 21 веку от нее устали, признали нереалистичной. Как вдруг искусственный интеллект состоялся. 3 года назад появились многослойные нейронные сети, машинный интеллект стал фантастически быстро развиваться. Тогда выяснилось, что объектом вытеснения со стороны роботов и искусственного интеллекта является не тяжелый физический труд, а рутинный умственный труд. Самый высокий процент вытеснения роботами приходится на офис-менеджмент и государственное администрирование. Трансформация индустриальной экономики в постиндустриальную вытеснила людей с заводов в офисы. А сейчас их вытеснит из офиса. Сервисная экономика была промежуточной стадией. Куда они пойдут дальше – непонятно.

Игры на дофамине. В ответ сначала появилась идея безусловного дохода. Роботы и экономика будут просто кормить эту публику. Вторая идея — перенос их центра деятельности в виртуальные среды. Это виртуальные игры позволяют человеку существовать в другом мире, где его потребности нарисованы, но мозгом воспринимаются как настоящие. Научно и технологически мы дошли до полного понимания, как имитировать человеческие базовые потребности.

Современный маркетинг – уже нейромаркетинг и позволяет вывести человека на фундаментальные базовые переживания – голод, радость, удовлетворение, любовь, используя виртуальные инструменты. Как только ценность этих микродостижений была открыта, индустрия игр взорвалась.

Новые игры подсаживают и очень надолго. Ты очень долго им платишь. Наркотический эффект достигается, когда постоянно даются микрозадачки, ты их решаешь и переходишь к следующей. Игра на дофаминовом цикле мозга превращена в технологию.

Среда для «лузеров». В нейронауках произошла такая же полномасштабная революция, как с искусственным интеллектом. Поведение человека и поведение обществ раскачивается и управляется простыми технологиями. Темп и ритм получения информации, постановки цели и получения вознаграждения задаются так, что приводят мозг в эйфорию, сравнимую с наркотической. На этом перекрестке игры и науки индустрия игр переходит в смесь образования и развлечений, образуя будущую среду для людей, которые вытесняются с рынка труда.

Искусственный интеллект начинает выигрывать. Суть последнего технологического перехода в роботизации не только рутинных, но и достаточно сложных интеллектуальных функций. Мозг, мышление, общество начинают меняться, как система памяти меняется из-за активного пользования внешней памятью. Нейронные сети в мозгу перестраиваются, параллельно знание становится коллективным. Человек уже ценен не объемом знаний, но особыми алгоритмами их обработки, он уже не самостоятельный мыслитель, а участник сети с приписанной ему ролью. Человеческие сети уже проигрывают конкуренцию искусственным. Рядом с ними они никуда не годятся. IBM Watsоn продается в Штатах как система, которая лучше человека выстроит терапевтическую и диагностическую модель в онкологии. Она лучше лечит пациента, чем человек-врач, потому что он оперирует гигантскими объемами накопленной и ежеминутно обновляемой в мире информации. Далеко отсюда человек пишет статью, помещая ее в облако; робот это видит и перерабатывает в рекомендации для пациента. Системная архитектура – последняя линия обороны «человека».

Ниша для архитектора. Сама структура науки сейчас меняется. Средний уровень уже не человеческий. Эмпирика собирает данные, роботы их обрабатывают в известных алгоритмах, а выше опять люди, с уровня метамышления, конструируют сети и алгоритмическое мышление роботов. Уровень архитекторов этих систем пока еще человеческий, к счастью. Но уже делаются попытки алгоритмизировать уровень архитектуры. Техносфера выходит из ноосферы, которая ее сформировала, и начинает самостоятельное существование. Если так произойдет, это будет матрица. Сверху роботы будут создавать архитектуру нашей деятельности и они же будут обрабатывать данные, которые мы получаем, чтобы на их основе регулировать нашу жизнь. Наверное, у них будет какое-то свое целеполагание. Мы не можем об этом ничего сказать.

Управляемый вид. Мы, человечество, жили в экспоненте, росли, не имея против себя ни одного серьезного хищника — кроме бактерий, которые во времена великих эпидемий выводили наше развитие на плато. Но сегодня видна развилка. Либо мы продолжаем экспансию, растем бесконечно вверх и нам надо всем тогда на всю галактику расселяться. Либо появляется иной тип надсистемы, биологической или машиной, которая нашу деятельность начнет регулировать. Роботы уже сейчас фактически управляют людьми. Дальше они будут управлять человеком как видом. Геном расшифрован, в нем заменяем каждый ген по нужной функции. Анализ человека трактуется через анализ генома: как именно его гены активированы. Всю эту рамку человек не может сам удержать в принципе. Там миллионов артефактов. Но это делает искусственный интеллект. Эти алгоритмы — огромные базы, крупная система искусственного интеллекта, которая вываривает весь человеческий геном и выдает рекомендации по его изменению.

Она фактически уже есть — система, управляющая человеком как видом. Чтобы убедиться, достаточно просто вызвать такси. Наше передвижение в городе следует из алгоритма робота Яндекса. Каким образом Яндекс просчитывает пробки, по-моему, не известно и девелоперам.

Они что-то напортачили, и в результате Яндекс стал хуже показывать пробки. Робот уже сейчас формирует нашу жизнь, а никто не понимает, как. Сильные и слабые стороны искусственного интеллекта стали фактами человеко-машинных систем.

Прощание с телом. Лучший представитель современной инновационной модели — Рэй Курцвейл. Если шутить, то я бы считал его засланцем искусственного интеллекта из будущего. Уже многие забыли, что он изобретатель множества вещей, например, сканера. Сейчас его задача — создать эмоциональный интеллект, взять последний бастион, отделяющий нас от создания квази-человеческого и более-чем-человеческого интеллекта. Курцвейл делает все, чтобы человек еще и с телом как с носителем расстался. По его прогнозам к 2090-му году в численном отношении люди будут 1 к 100 человекоподобным роботам. Человек будет редкость, брак человека с человеком будет исключением.

У нас всего два основных сценария будущего. Какой из них осуществится, неизвестно, в истории бывало по-всякому.

  1. Проскочим. Первый сценарий: мы проскакиваем эту трансформацию на волне позитивных изменений и успеваем трансформировать нашу жизнь исходя из новых возможностей.
  2. Откатимся. Вторая возможность в том, что критическое количество ошибок, связанное с этой трансформацией убивает эту систему, и мы резко откатываемся на какой-то момент в прошлое, с тем, чтобы потом штурмовать эту вершину на большем уровне осознанности.

В истории человечества было несколько эпизодов, когда человечество не брало высоту и откатывалось назад. Пример с Римской империей, которая почти изобрела индустриализацию, – это еще не самый глубокий спад. Темные века после краха империй бронзового века были дольше и переживались значительно серьезнее. Нет никаких гарантий, что мы сейчас этот переход пройдем гладко. Очень наглядный пример — Австро-Венгрия. Эта страна была одним лидеров в науке, промышленности и культуре в конце 19 – начале 20 века. Но она не пережила технологическую революцию и социальные революции первой половины 20 века. От нее по большому счету остался только набор памятников. Сейчас проблема в том, что мы глобально проходим эту революцию. Кто-то выиграет, кто-то проиграет, может так случиться, что проиграют все.